Меня зовут Тамара Алексеевна. Мне пятьдесят пять, поясница болит чаще, чем хочется, двое взрослых детей, и старенькая «Лада Гранта» на последних соплях, купленная в долг у соседа из соседнего подъезда.
По образованию бухгалтер, всю жизнь корпела в цеховой зарплате на «Автозапчастях». Пока «Автозапчасти» не отжали под торговый центр, и весь наш отдел без лишних сантиментов отправили «отоспаться». Сплю теперь без зарплаты и ощущения, что кому-то еще нужна.
Пенсия по инвалидности в лучших российских традициях: пятнадцать тысяч рублей. Коммуналка, лекарства, молоко, чего-нибудь сладкого к чаю всё, халва закончилась. Могу либо болеть, либо есть. Детям, конечно, не жалуюсь. Они свято уверены, что мама «устроилась шикарно».
Сын, Антон тридцать два года, айтишник, живет в кредитной однушке на окраине Нижнего Новгорода, всё время «на релизах». Дочка Олеся, двадцать семь, парикмахер, снимает квартиру с подружкой, беспрерывно делает ресницы себе и кредит банку.
После сокращения я неделю ходила по квартире, как между двумя чайниками: то плачу, то смеюсь. Потом увидела объявление «Работа в такси! Свободный график! Доход от Всё, что нужно права категории B и терпение». Думаю, да что тянуть машину вожу сорок лет, ни разу не лишали, не пью, не курю, терпеть умею.
Взяла у соседа долг, купила эту развалюху, подключилась к приложению.
Маааам, ты что, реально таксовать взялась? Олеся округлила глаза, увидев на крыше таксишный шашечный фонарик. Ты хоть представляешь, сколько по ночам алкоголиков?
До чего дошла цивилизация, криво усмехнулся Антон. Мама возит подвыпивших студентов. Слушай, если совсем плохо с деньгами, скажи честно, я могу скидывать, ну, пятёрку раз в месяц.
Не надо мне ваше «подкидывать», ответила я с достоинством. Я хочу сама зарабатывать.
Они переглянулись как только у взрослых детей получается, если мать начала «заниматься ерундой на старости лет».
Ночью город другой, совсем как в фильмах. Днём я бывший бухгалтер с громоздкими таблетками. Ночью безымянный водитель с секретами чужих людей.
Вожу осторожно, музыку не включаю мне и радио «Маяк» хватит для драйва. Люди сами начинают рассказывать, ругаться по громкой связи, шептать что-то в телефон, рыдать так, что сердце сжимается.
Однажды осенью поздно вечером приходит заказ из «Мега-центра». Подъезжаю. Прыгает в машину худющая девчушка в потрёпанном пуховике, капюшон едва не на нос налез. Лицо не видно, видно только красный нос и слёзы на щеках.
Здравствуйте только начала я.
Можно быстрее, пожалуйста? перебила она сиплым голосом.
Через минуту звонок. На экране: «Мамуля». Девочка вздыхает, отвечает:
Алло.
Ну что, доехала хоть? усталый голос, где-то в глубине российской ночи.
Еду, всхлипывает пассажирка. Мама, я
Ты опять ревёшь? Ну сколько можно! Надо было рожать, пока молодая, а не прыгать с учебы на работу! Вот теперь посмотри никому не нужна, даже с пузом!
Мам, я жду ребёнка, парень сказал «это не про меня сейчас» Можно я к тебе?
Ко мне? У меня ещё свои планы, ясно? Я жить хочу, а не нянчиться опять с ещё одной проблемой!
Счёт руля побелел у меня в руках. Молчу, хотя хотелось заорать в телефон за ту женщину на другом конце.
Мам мне негде, совсем еле слышно сказала девочка. Если что останусь на остановке.
Делай, как хочешь, девочка, отрезал динамик. Я предупреждала: мужчины приходят и уходят, а мать одна. Ты выбрала его к нему и иди.
Связь оборвалась. В машине стала глухо, как в кладовой.
Я никак не выдержала:
Слушай, милая, не обижайся, ладно? Я чужая женщина, но ночевать на остановке ты точно не будешь.
Она подняла на меня заплывшие от слёз глаза. И вдруг будто моя Олеся в семнадцать лет, когда у неё сердце разбилось, а я целую ночь заваривала ей чай и убеждала, что всё старая сказка пройдёт.
Есть кому позвонить, кроме неё?
Нет Я приехала из Арзамаса учиться, снимаю комнатушку с девочками они сказали выселяйся. Парень бросил, а мама вы слышали.
Мы уже подъезжали к обшарпанной панельке. Свет в подъезде мигает, грязь на входе.
Остановилась, не завершила поездку.
Так, давай, вдохнула я, сейчас ты соберёшь свои вещи, выходишь ко мне у меня дома есть свободная комната. Сын и дочка живут сами. Кровать, шкаф, чайник всё есть. Денег не надо, только условие:
Какое? она испугалась на пол-лица.
Утром съешь нормальный завтрак, и начнёшь, наконец, думать о себе, а не только о тех, кто тебя вытирает об коврик.
Она была в шоке, потом вдруг заплакала заново но теперь уже по-другому, по-настоящему.
Утром пахло запахом жареных блинчиков и свежемолотого кофе.
Девочку звали Марина. Двадцать два года. Сидит на кухне в моей старой хлопковой пижаме, свои вещи в пакете тут же у двери. Неловко поправляет рукав, как будто боится испачкать чужое.
Вы не боитесь? Ну что я обману вас, украду
Ты знаешь, сколько по ночам алкоголики рассказывали мне своей голой правды? усмехнулась я. Криминал редко так плачет.
Потом я помогла ей оформить документы в женскую консультацию, подсказала, на какое пособие можно претендовать, нашли подработку оператором на телефонной линии. Умница, учится на заочке экономикой, собирается в декрет.
Через неделю только решилась рассказываю детям: у меня теперь «резиденция».
Связь по видеочату: Антон на фоне шести мониторов, Олеся с развесистыми ресницами.
Мам, это что, деревенская общага? фыркнула Олеся. Совсем крыша поехала?
Мам, мало ли кто к тебе залез, ты хоть расписку взяла? напрягся Антон.
Нет, сказала я. Но я взяла другое чужого ребёнка, которого не выгнали за то, что он посмел появиться.
То есть, мы плохие дети? вскипела Олеся. А ты вместо того, чтоб сказать: «плохо», идешь и спасаешь всю Россию?
Олеся, а ты хоть раз спрашивала, как у меня дела? Не как банкомат, а как у человека.
Они обиделись. Тишина длилась две недели.
А потом случилось неожиданное одним субботним утром звонок в дверь: мои дети, с пакетами, с цветами, как будто на крестины к младшей сестре. Яркая Марина бегает, чайник ставит:
Я сейчас уйду
Не надо, остановила я. Познакомьтесь, это Марина.
Олеся оценила живот, Антон посмотрел в глаза.
Мама, поговорить можно?
Сели на кухне втроём.
Мы тут подумали начал Антон, теребя край пакета, вели себя странно не знали, что тебе так тяжело. Ты же всегда говорила всё в порядке.
А потом услышали, как ты с ней говоришь, добавила Олеся. Ты Марине то сказала, что нам никогда не говорила: что гордишься, что она держится. Я вот когда такое слышала?
Я растерялась: не знала, что они слышали мой ночной разговор.
Так, мама, выдохнула Олеся, с этого дня ты перестаёшь быть бесплатным водителем. Хочешь кататься ночью ладно, но мы оплачиваем коммуналку, отмечаем все праздники с размахом, а главное слушаем тебя, не только свои жалобы.
Антон добавил:
И шипованную резину тебе поставлю на следующей неделе, и нормальный видеорегистратор закажу. Ты, конечно, крутая, но тут даже Яндекс не всегда спасает.
Я смотрела на них и понимала: не сказка, конечно. Всё равно иногда забудут, что у мамы есть желания. Но что-то поменялось.
Через три месяца Марина родила девочку. В графе «кто забирает из роддома» моя фамилия. У меня тряслись руки, когда я поправляла одеяльце.
Олеся держала автолюльку, Антон с рюкзаком возился.
Не гни шею! командовала Олеся.
Я вообще-то в интернете читал! раздражался Антон.
Вечером полный стол, куча взрослых, Марина, маленький свёрток в коляске. В кухне тесно, шумно, но как-то очень по-домашнему.
Счастливой концовки, как в сериале, нет. Я всё так же вожу по ночам нравится чувствовать, что нужна, не только как бабушка. Спину тянет. Дети снова иногда скатываются в жалобы и занудство. Мы можем поспорить, повысить голос.
Марина грустит, что дочь растёт без папы.
Но главное изменилось: теперь, если среди ночи она шепчет кому-то «мам, я устала», на том конце всегда кто-нибудь есть. Иногда я. Иногда Олеся. Иногда Антон, который теперь мастер сменить подгузник и укачивать под «Калинку».
И я понялa: иногда, чтобы свои дети увидели в тебе настоящего человека, нужно сначала помочь чужому. Они со стороны вдруг замечают, что то тепло, которое ты раздаёшь всем подряд, могло бы быть и их теплом. Если бы они вовремя обняли тебя сами.
Мораль: мы часто превращаем родителей в фон в такси, в кухню, в службу спасения, забывая, что у них есть свои страхи, слабости и мечты. Иногда родителю проще стать каменной стеной для чужого, чем рассказать, как тяжело самой. Но когда мама перестаёт быть мебелью, а становится человеком с голосом у детей появляется шанс снова стать взрослыми, да и просто стать рядом.
Согласны ли вы, что Тамара Алексеевна поступила правильно, впустив домой чужую беременную девушку, вместо того чтобы опять прятать усталость от своих детей? Или это была наивность с риском?
