В особняке стоял запах дорогих французских духов и ощущение ледяной отчуждённости. Маленькая Елизавета когда-то знала лишь одни тёплые руки руки нянечки Анны Фёдоровны. Но случилось страшное: из отцовского сейфа исчезли рубли, и эти руки исчезли из её жизни навсегда. Минуло два десятилетия. Теперь я, сама Елизавета, стою на чужом пороге, держу на руках сына и глотаю горькую правду, которая жжёт изнутри…
***
Запах свежего дрожжевого теста всегда ассоциировался у меня с домом. Не тем псевдодомом с мраморной лестницей и огромной люстрой, где я провела детство, а настоящим придуманным мною самой мирком, в котором самая банальная старая табуретка становилась троном, а вокруг шумела большая кухня, в которой Анна Фёдоровна месила тесто своими красными от мороза руками.
Бабушка Аня, а тесто тоже живое? спрашивала я её, пятилетняя.
Конечно, Елизаветочка, дышит ведь, весело отвечала она, не отрываясь от работы. Видишь пузырится, радуется, что скоро в духовку попадёт. Забавно, да, радоваться жару?
Когда-то этого не понимала. Теперь до боли в сердце понимала.
Я стояла на заснеженной обочине старой просёлочной дороги, крепко прижимая к груди своего четырёхлетнего Серёжку. Облупленный рейсовый ПАЗик, на котором мы приехали, уже скрылся за поворотом, оставив нас среди замерших февральских сумерек. Вокруг лишь вязкая, промозглая тишина, в которой можно услыхать, как сопит собака за каким-нибудь соседским забором, или как снег хрустит под шагами за три двора.
Серёжа не плакал. За эти месяцы он научился держаться, как не по годам взрослый вглядывался в этот новый, чужой мир задумчивыми, тёмно-серыми глазами. В эти моменты я вздрагивала: взгляд точь в точь как у Вячеслава… Его подбородок, та же скупая улыбка, та же непроницаемость.
Нет, думать о нём сейчас нельзя.
Мамочка, холодно, прошептал он.
Я знаю, родной. Сейчас всё будет.
Адреса мне не вспомнить, не знала даже, жива ли ещё Анна Фёдоровна двадцать лет ведь прошло, целая жизнь. Всё, что осталось: «Деревня Сосновка, Тверская область». Запах теста. Ласковые руки, которые единственные в огромном доме гладили меня по волосам просто так, без причины.
Я шла вдоль перекошенных заборов. Лишь в нескольких окнах горел приглушённый, но очень живой свет. Остановилась у крайней покосившейся избы ноги уже не держали, Серёжа совсем отяжелел.
Калитка скрипнула. Две скользкие деревянные ступеньки, старая рассохшаяся дверь.
Я постучалась.
Молчание.
Скрип шагов внутри. Глухой металлический звук убирают засов. Голос осипший, постаревший, но такой знакомый, что у меня перехватило горло:
Кто ж это ходит в такую пору?
Дверь распахнулась.
На пороге стояла крохотная согбенная старушка в вязаном жилете поверх ночной сорочки. Лицо морщинистое, как запёкшееся яблоко. Но глаза всё те же выцветшие, светло-голубые.
Я едва выговорила:
Аня…
Она замерла, потом медленно протянула руку ту самую, натруженную и легонько коснулась моей щеки.
Господи, Елизаветочка?
У меня подкосились ноги. Я стояла, обнимая сына, не находя слов. Лишь слёзы потекли по озябшим щекам.
Аня ничего не спрашивала ни о причине, ни о прошлом. Только сняла с гвоздя у двери тёплый полушубок, накинула мне на плечи, осторожно взяла Серёжу (он не сопротивлялся, только смотрел тем же, ставшим взрослым взглядом), прижала его к себе.
Ну вот ты и дома, моя, прошептала она. Проходи, родимая.
***
Двадцать лет…
Столько времени достаточно, чтобы возвести империю и её потерять, позабыть даже отчество близких, похоронить родителей хотя мои-то ещё были живы, но стали мне чужими, как мебель в съёмной квартире.
Я с ранних лет думала, что наш дом это и есть Вселенная. Четыре этажа «счастья»: гостиная с дорогим камином, папин кабинет с запахом табака и кожаной мебели, мамины апартаменты с плюшевыми занавесками и, где-то в самом низу, полуподвальная кухня, царство Ани.
Елизаветочка, вам тут нельзя, журили меня гувернантки. Вам к маме нужно.
А мама вечно занята: по телефону то с подругами, то с деловыми партнёрами, то ещё с кем-то. Тогда я не понимала, что что-то не так, но чувствовала: смех её был неискренний, а когда папа входил лицо сразу хмурилось.
А внизу, на кухне, всё было по-другому. Аня учила меня лепить вареники, вместе мы наблюдали, как «дышит» тесто, ждали, когда оно «отдохнёт». Если наверху начинались скандалы, Аня брала меня на колени и напевала что-то тихое, русское, почти без слов.
Бабушка Аня, ты моя мама? однажды спросила я, шестилетняя.
Нет, деточка, я так, работаю тут.
А почему я тебя больше люблю, чем маму?
Аня замолчала ненадолго, погладила по голове.
Любовь не спрашивает, куда приходить, сказала она почти шёпотом. Мамочку свою ты любишь по-другому. Главное чтобы было кому любить.
Но я не любила. Знала это с пугающей ясностью. Мама красивая, элегантная, заботилась обо мне, покупала дорогие платья, отвозила к морю. Но только Аня сидела со мной у кровати, если я болела.
А потом был тот ужасный вечер.
***
Восемьдесят тысяч рублей! доносилось из кабинета сквозь полуоткрытую дверь. Я точно клала в сейф!
Может, сама забыла, Мария?.. усталый папин голос.
Или думаешь, кто-то ещё взял? Аня на днях убирала, код знает, я ведь сама ей доверяла…
Пауза. Я, спрятавшись за дверью, чувствовала, как меня разрывает изнутри.
У Анны мать тяжело больна, лечение дорого стоит, тихо сказал отец. Она просила аванс.
Я отказала. В конце концов, это всего лишь прислуга. Мы не можем всем помогать, холодно бросила мама.
Ты хочешь вызывать полицию? ответил отец вяло.
Тишина. Я закрыла глаза. Мне было девять я понимала достаточно, чтобы испугаться, и совсем мало, чтобы что-то поменять.
Утром Аня собирала свои вещи. Я смотрела из дверного проёма: она складывала в старенькую сумку свои нехитрые пожитки, халат, тапочки, иконку Николая Чудотворца.
Аня…
Она обернулась. Лицо спокойное, только глаза распухшие.
Ты уезжаешь?
Милая, уезжаю, к маме своей, ей плохо.
А как я? прошептала я.
Она опустилась на колени, чтобы взглянуть мне в глаза.
Ты вырастешь, Елизаветочка. Может, когда-нибудь приедешь ко мне в Сосновку. Запомнишь?
Запомню.
Она чмокнула меня в лоб и ушла.
Дверь закрылась. В доме исчез запах теста, исчезло тепло.
***
Изба была совсем крохотная: одна комната, в углу побелённая русская печь, разлапистый стол под клеёнкой, две койки за ситцевой занавеской. На стенке та самая, уже почерневшая икона.
Аня хлопотала: ставила чайник, вытаскивала из погреба банку вишнёвого варенья, устраивала Серёжу.
Проходи, разувайся, моя хорошая, ноги греются душа отогреется, ласково приговаривала она.
Но я стояла растерянная посреди этой бедной, но уютной лачуги и впервые за много лет ощутила настоящее умиротворение. Что-то медленно размораживалось внутри.
Аня… Прости меня, вырвалось у меня.
За что же тебя прощать, деточка? удивилась она.
За то, что не смогла защитить. За двадцать лет молчания…
Я не знала, с чего начать. Серёжа уже спал. Аня молча ждала. И я рассказала ей всё: как дом стал мне чужим, как родители развелись, когда прогремел кризис и рухнул папин бизнес, как мама уехала к новому мужу в Германию, а папа, сломленный, умер. Как я осталась одна.
А потом появился Вячеслав… Ты ведь помнишь, тот худенький мальчик с косой челкой?
Аня кивнула.
Я думала вот она, семья. А оказалось… Слава игрок. Кредиты, долги, угрозы. В итоге я осталась с Серёжей и страхом.
Я снова замолчала.
Когда я подала на развод, он признался, Аня… Он украл тогда деньги из сейфа. Узнал код. Все думали на тебя…
Тишина.
Аня сидела тихо, крепко сжав руками кружку чая.
Аня, прости меня, если можешь. Я только недавно узнала правду.
Ну и хватит, медленно проговорила она. Потом подошла, с трудом опустилась на колени. Ты ни в чём не виновата, доченька.
Но тебя ведь выгнали, опозорили…
А, боже мой, бывает так, что через неправду к правде приходишь, вздохнула она. Если бы не ушла, маму бы не застала. А так ещё год вместе прожили.
Я молчала; всё внутри клокотало стыд, злость, облегчение.
Злилась? Конечно злилась. До боли, негромко сказала Аня. А потом отпустило. Потому что если держать в себе обиду бог обидится. А я жить хотела.
Она взяла мои руки.
Видишь, ты всё-таки приехала. Помнила. А это дороже всех денег.
Я расплакалась как в детстве, в голос.
***
Проснулась я под утро от знакомого безмерно уютного запаха теста.
Рядом сопел Серёжа. За занавеской возилась Аня.
Проснулась, радость? Вставай, пирожки остывают!
Пирожки. Они лежали на столе румяные, неровные, с торчащими краями. Пахли теплом и домом.
Тебе бы работу найти, Елизаветочка, говорила Аня, накладывая мне чаю. В районной библиотеке освобождается место. Платят немного, зато тут и расходы копеечные. Серёжу в садик сдашь.
Она говорила о будущем так буднично, как будто всё просто.
Аня… почему ты меня приняла, так сразу, без упрёков?
Она посмотрела на меня испытующим, до боли знакомым взглядом.
А помнишь, ты спрашивала, почему тесто живое?
Потому что дышит…
Вот и любовь так же. Её не выгонишь. Где поселилась там и живёт, хоть двадцать лет, хоть сорок.
Она положила передо мной пирожок.
Кушай, Елизаветочка. Отощала совсем.
Я откусила. И впервые за долгие годы улыбнулась по-настоящему.
На дворе занималась заря. Снег серебрился под холодными лучами, и мир вдруг казался простым и добрым, как румяный пирожок из Аниных рук.
Серёжа вышел из-за занавески.
Мамочка, как вкусно пахнет!
Это бабушка Аня пирожки испекла.
Он на мгновение замер, обдумывая слово.
Ба-бушка?
Аня улыбнулась всем лицом.
Конечно, бабушка, Серёжа. Иди, завтракать будем!
И он засмеялся впервые за полгода когда бабушка Аня показала, как делать смешные человечки из теста.
Я смотрела на них на своего сына и на эту женщину, которая была мне когда-то всем и понимала: вот он, дом. Не стены, не лестницы. Живые руки, запах выпечки, чувство, за которое не платят и не покупают.
Любовь, которая просто есть, пока у кого-то бьётся тёплое сердце.
Память сердца загадочная вещь: мы забываем числа, лица, но запах маминого пирожка помним всегда. Потому что любовь не в голове, а глубже. Иногда надо потерять всё, чтобы вспомнить путь домой. К рукам, которые ждут.
