В глухом 1943-м, в деревне под Псковом, она носила траур по мужу-фронтовику так элегантно, что все соседки аж квашню чуть не прокисли от зависти. А уж когда у вдовы появилась новая пассия такой примерный, что даже председатель колхоза бровь вопросительно поднимал, все, затаив дыхание, ждали, когда у него маска законченного джентльмена слетит. Маска в конце концов слетела, но вовсе не c него с их взрослой дочери, когда та явилась забирать то, к чему сама же давно привыкла относиться постолькупоскольку.
Жизнь в деревне Новое Поречье текла как обычно: утро туман, вечер костерок, на завтрак каша, на ужин разговоры о вечном. Особым уважением тут пользовалась Марфа Павловна Киселёва. Скажем прямо уважение у местных женщин выражалось молчаливым одобрением с ноткой не самой беззаветной зависти. Про Марфу говорили: крепкая, не ломается, слово кремень, в работе не ленится. За Егора Киселёва выскочила едва восемнадцати минуло. В тридцать седьмом у них появилась Дуня, а чуть позже Тоня.
Быт их не был мёдом. Ой, как не был! Бутылка если в дом заходила сразу надолго, а характер мужа от нее размякал, как вымоченный сухарь. Сбежать? Да вы что, у неё и мысли такой не заводилось. Куда идти с двумя девками на руках и с головой, полной телячьих ценностей о семейном долге? Отец с матерью крестьяне строгого разлива, соседи люди не терпящие новизны. Не слыхала Марфа о том, чтобы мужа-алкаша бросали «не повод» у них такой. Да и, уж греха таить, был Егор хоть и не муж, а так разносчик запаха перегара, но всё же поддержка по деревенским меркам. Марфа не жаловалась привычка была старая как сеновал: труд носить молча и с достоинством, как прабабка завещала. Хозяйство у неё было едва ли не образцовым, полы до скрипа вымыты, а во дворе петух гордость района. Мужа же упреков на людях не слыхал никто.
Казалось, муж-то её и ценил: кулаком не махал, при людях хвалил.
Вот у Марфы-то жизнь красота! кивала соседка тетка Авдотья, Егор твой тебя как хрустальную рюмку бережет. Наши бы только рычали а у тебя хоть балерины води.
Марфа умно молчала. Считала, если дорога выбрана, значит, топай. Радуйся малому, не унывай. Она и радовалась мелочам: слову доброму-приручённому или тишине ночной, когда бухой муж ворочался Марфа стискивала зубы, пока дочки сопели за стенкой. Тоска была беззвучная, липкая, как рассольник, по горло.
В сорок первом грянула война. Провожали мужей кто с криками, кто шепотом. Марфа, признаться, не залилась слезами. Все у нее в семье и до того на плечах держалось. Мужа жалели конечно жалели, не зверь ведь она. Но когда в сорок третьем ей вручили похоронку, сердце не разлетелось, а будто закаменело льдом. Поплакала ночью да и все. Утром с печки слезла топить, кур кормить, Дуне косы заплетать.
Чего у тебя такое горе тихое? укоряла Авдотья. То смеешься, то зерно грузишь, будто ничего и не случилось.
А слёзы на людей не вывешивают, спокойно отчеканила Марфа, глядя на пустые грядки. Дом держать надо. Да и говорят: хлебто в Ленинграде дорого стоит в нашу глубинку попрут менять. Мне не до стенаний.
А работа-то горю помеха? не унималась соседка.
Помеха, сурово отвечала Марфа. Нужно думать, чтобы картошку удвоить, свинью вторую бы завести, крыша нужна чинить, иначе слякоть промочит. Тут не погорюешь.
Авдотья махала рукой не понять ей эту Марфу, но и спорить не бралась. Ни зла, ни язвы в Киселёвой не было круг помогала, девок своих растила не сахаром, а порядком. А дочери выросли: работящие, приветливые, на грядках справные.
Марфа работала на почте через нее текла вся деревенская эпистолярия: письма да похоронки, крохотные посылки. А в сорок пятом мужики начали возвращаться с войны. И пошёл слух, будто не только молодки даже иные вдовы теперь лакомый кусок. Про Марфу задом наперед узнавали женихи.
Знаешь, Петр Яшин, столяр, будто прямо сохнет по вам, Марфуша, присела Авдотья на скамеечку. Он все бандероли отправляет ан, поглядывает.
Меду тонны высылает, чтоб только поговорить, хмыкнула Марфа. Смешно слушать.
Такой мужик не упусти!
Да на что мне такой, которого к Марье-Искуснице подвести надо, чтобы слово сказать? смеялась Марфа.
Лезли и другие. Дочь вдовца дядьки Ерофея всё пыталась пристроить отца к Марфе, мол, гляди, у вас хоть компания будет. Марфа только улыбалась: обыденный интерес наблюдать забавно.
Марф, ну что ты ждёшь? стонала Авдотья. Мужиков раздва и обчелся, вдовы только вздыхают. А ты как на панихиде.
Не жду, голос Марфы упрямый был. Мне не ради штанов в доме люди нужны хлопот и без того хватает. Один был хватит. Ни радости, ни опоры, один расходник.
О дочках подумай.
Думаю, смотрела строго Марфа, что за мужики сейчас? Ухаживать никто не станет. Им подавай такую, чтоб попу подтирала, а мне четырежды работать вместо одной. Нет уж, лучше уж самой.
Авдотья охала, пардон, от зависти и невозможности укусить.
Была Марфа не как другие: ей и без мужика дом держался сама молоток подымет, сама починит. А захочется нежности польёт цветы и выдохнет. Свобода оказалась вкуснее любого комфорта с сомнительным хозяином.
1948 год.
Дуне двенадцать, Тоне одиннадцать. Девчонки учатся да матери помогают к её суховатой ласке привыкли: рукоделье, забота о рубашках, угощения простые. Одной такой матери хватало.
Потом появился дядя Фёдор. Мама запела под нос: вот, думают девочки, весна к нам пришла! Марфа стала по дому летать, на проделки ругаться перестала, иногда и обнимет вдруг. Тепло какое-то появилось едва заметное, но настоящее.
Приехал Фёдор из Пскова бабушке помочь. Узнал, что Марфе нужен толковый мастер крыльцо починить.
Марфа была готова уже ворчать, но только и раздалось:
Сделаю, хозяйка, всё как надо, кивнул дядя Фёдор. Глаза хитрые, веселые.
Если напортачишь, потом тебя по всему району искать, буркнула она, но уже без строгости.
Самому-то веселее, когда доброе лицо рядом.
Смутилась Марфа, ушла, глядя, как ловко мужчина стучит молотком спору нет, руки золотые.
Работа готова крыльцо, как по линеечке. Она сует Фёдору голубые десятки.
Лучше за чай, смеётся он, не беру я денег с такой хозяюшки.
За чаем разговоры погода, крыша, осень. Цены не набивает, помогать готов искренне. Дуня почтительно здоровается и в комнату, а Тоня тут как тут, знакомится, про кошку Марусю рассказывает. А он про свою собаку Барбоса: куда только вместе не бегали!
Провожая, интересуется, надо ли дрова, воды принести.
Не стесняйся, вдруг легко говорит.
Марфа сдается. С Фёдором ни назойливости, ни долгих взглядов. Приятный, шутливый, не навязывается. Ходить стал часто, с Тоней ладит запросто, потом и Дуня к нему потянулась: про книги говорить взялась.
Однажды принёс букет полевых цветов:
Отпуск кончается, уезжаю. Рад был познакомиться, Марфа.
А когда ещё приедешь? сердце сковало, ком в горле.
Может, через год. Может, через два. Прощай. Девочек обними за меня.
Сколько Марфа ни держалась, слеза по щеке скатилась одиночество показалось огромным, как поле за селом.
Мама изменилась, шушукается Дуня. Стала добрая и грустная вместе.
Да, вздыхает Тоня, вчера суп опрокинула, а она даже не ругалась.
И сама Марфа себе удивлялась: раньше жила и всё, а сейчас под сердцем что-то дрожит.
Скоро пришла беда умерла бабушка Фёдора. На похороны он приехал, и Марфа его ждала, будто за стены выходила впервые за много лет.
Не могу больше так, шепчет Фёдор, переплетая пальцы с ней. Или ты ко мне, или я к тебе.
Два года они мотались друг к другу: Фёдор в Новое Поречье то в отпуск, то на выходные, Марфа разок везти посылку в Псков. Фёдор признался: до войны была у него жена, да как вернулся, встретил пустой дом. Ушла, мол, нашла городского, попроще.
Ну, что ж, говорит Фёдор, бывает и так. Детей Бог не дал, а после фронта только по книжке мечтал. Потому с Дуной и Тоней так сразу сдружился есть где душу вложить.
Из деревни просто так не уедешь паспорт в сельсовете, смеётся Марфа. Переезжай ты. Ты же водитель, у нас как раз молоковоз на колхоз дали.
Так Фёдор оказался в Новом Поречье. И расцвела Марфа люди даже на лавке шушукались: будто роза в конце лета.
Дуня школу окончила, захотела в Псков, в медицинское. Марфа переживала:
Как бы не рано, одна
Пусть едет, спокойно сказал Фёдор. Голова у девки светлая, дорогу свою сама найдёт.
Учёба шла славно, домой Дуня ехала редко. Вернулась после первого курса глаза на мокром месте:
Мама, я жду ребёнка!
Марфа побелела, готовая отчитать. Но Фёдор её остановил.
Ты сядь, ласково сказал. Сам к Дуне сел, воды налил. Ну что, внук будет замечательно! Кого ждать, девочку или мальчика?
Папка у малыша не будет расплакалась Дуня.
Мороженое, кино, ухаживания и сбежал, когда дело запахло ответственностью.
Вот так, от мороженого и кино, значит, и дети бывают! скривилась Марфа.
Ладно, что произошло то произошло, заверил Фёдор. А мы рады новому человеку. Вдруг мальчик будет Федей назовём.
А если девочка?
Значит, Дуня сама имя выберет!
К сложившейся ситуации отнеслись потипично: Дуня взяла академку, дома рожать собралась, потом вернётся за дипломом.
А кто с малышом останется? вздохнула Марфа.
Мы с тобой, без вопросов выдал Фёдор.
Дуня смотрела на отчима глаза огромные, веры в них больше, чем в мамине одобрение.
Родилась дочка Ниночка. Но, раз Фёдор однажды пообещал внука Феди, так прозвище прилипло надолго. Звали малышку то Федя, то Нина, то даже Федорка.
Не Федя она, а Нина! упрямо хмурилась Марфа, а сама таяла, глядя, как Фёдор укачивает внучку и поёт ей свои фронтовые песенки.
Смотрела на мужчину сердце сжималось от такого тихого счастья. Злилась на дочь чутьчуть: та воротила нос от пеленок. Но вся злоба улетучивалась, когда видела, как Фёдор держит крошку, будто хрустальную иконку.
Не грызи её, подбадривал Марфу Фёдор. Подарила же нам такую радость. Я уж и не думал о семье, а тут, под старость лет
Иногда мне кажется, что она и твоя дочка.
И мне кажется, кивнул он. Жизнь новую на двоих подарила.
Дуня уехала в город, когда дочке было восемь месяцев. Марфа стала работать посменно, Фёдор подстроился: дед нянька знатный, смеяться, пеленать, укачивать на раз-два.
Мам, а ты с нами такая же была, как с Ниной сейчас? спросила Тоня.
Нет, честно признала Марфа. Раньше всё тянула, сердце черствело. А теперь теперь с ним и с ней по-настоящему матерью себя чувствую.
Тоня не ревновала понимала, времена другие. Нину обожала и не понимала только, как сестра смогла так уехать.
Время шло. Нина росла любимая всеми. Знала: мама далеко, бабка с дедом про неё рассказывают но её дом тут, здесь настоящее солнце и убежище. Мать пыталась забирать дочь к себе, особенно когда пополнение случилось чтобы шестерить за братьями. Но впервые Марфа сказала, что думает, и Фёдор камнем встал: «За внучку до последнего». Дуня отступила, а Нина даже не обернулась.
КОРНИ
Нина закончила школу в Новом Поречье, поступила в институт. Жизнь ее с матерью развела, но зла она не держала понимала цену полученного.
У неё было главное: старый, крепкий дом под Псковом, где всегда пахло пирогами и яблоками; бабушка Марфа надежная, как прошлогодний лед на озере, и дед Фёдор который в сединах всё так же звал её “Феденька ненаглядная”.
Каждое лето Нина приезжала домой. На крепком крыльце, что Фёдор когда-то чинил, слушала истории про войну, про письма, про то, как главное встретилось не тогда, когда ждали, а тогда, когда уже не надеялись.
Однажды на закате спросила:
Дед, а не жалко, что город бросил? Здесь-то скучища
Фёдор притянул к себе Марфу:
Не скучища, а родина. Корни не там, где родился. Корни там, где тебя ждали и ты сам не знал, что нужен.
Марфа нежно положила ладонь поверх его руки, улыбнулась по-особенному
Даже подсолнух, показала на огромный цветок у забора, солнце находит в любой сезон. Даже когда думает всё, время прошло.
И смотрела Нина на этих двух старых людей сплелись вместе поздно, но так крепко, что теперь неразделимы. И поняла: главное наследство не дом и не земля, а сила, терпенье и нежность, что дом делают домом.
Куда бы ни занесла её жизнь, эти корни будут с ней. Здесь, в Новом Поречье, под этим небом, рядом со старыми подсолнухами, что всё-таки нашли своё настоящее солнце. И это, ей-богу, самая прочная штука на белом свете.