В тот день на пороге моего медпункта появилась женщина, которую я не видела лет пять. Тамара Никитична. У нас в селе её звали “генеральшей” не потому что муж военный, а за осанку, за взгляд острый, как бритва, и за гордыню, которой хватило бы огородить всю деревню три раза. Ходила она с поднятым подбородком, будто не по деревенской грязи ступала, а по мраморным дворцовым плитам. А уж разговориться кивнёт через плечо, и вся беседа.
И вот стоит передо мной не своя. Спина по привычке прямая, но в глазах тоска затравленного зверя. Платок на лоб натянула, будто прячется. Мнётся у порога, не решается войти.
Заходи, Никитична, говорю. Чего на холоде топтаться? Вижу, не за таблетками пришла.
Она вошла, присела на табурет у печки, сложила руки на коленях. Руки всегда холёные были, а теперь сухие, в трещинках, пальцы мелко дрожат. Молчит. Я не тороплю. Налила чаю с мятой и липой, поставила перед ней.
Пей, говорю. Душу согреешь.
Она взяла чашку, а в глазах слёзы заблестели. Не потекли гордость не пустила, а так и застыли, как вода в колодце в лунную ночь.
Совсем одна я, Семёновна, выдохнула она, и голос был чужой, надтреснутый. Руку подвернула, не сломала, слава богу, но ноет, проклятая. Ни дров принести, ни воды. А спину ломит так, что ни вздохнуть, ни охнуть.
И полилась её жалоба, как весенний ручей мутная, горькая. А я слушаю и вспоминаю, как пять лет назад в её доме, самом крепком в деревне, смех стоял. Сын Игорь, красавец да умелец, невесту привёз Лизу.
Девочка тихая, светлая. Глаза ясные, волосы в толстую косу заплетены. Почему Игорю приглянулась понятно. А вот Никитичне нет.
И не угодила. С первого дня Тамара её пилила: то борщ не красный, то полы не чисто вымыты. Компот сварит “сахару не жалеет, транжира”. Огород прополет “всю полезную траву повыдергала”.
Игорь сначала заступался, потом сдался. Маменькин сынок, всю жизнь под её крылом. А Лиза молчала. Только бледнела да худела. Раз встретила её у колодца глаза на мокром месте.
Чего терпишь-то? спрашиваю.
Она улыбнулась горько:
А куда мне, тётенька? Люблю его. Может, свыкнется она со мной
Не свыклась. Последней каплей стала старая вышитая скатерть Лиза её постирала, узор полинял. Крику было на всю улицу.
В ту же ночь Лиза ушла. По-тихому. Игорь утром как бешеный метался, потом пришёл к матери, глаза сухие, страшные:
Это ты, мать, только и сказал. Ты счастье моё загубила.
И уехал. Нашёл Лизу в городе, женился, дочка родилась. А к матери ни письма, ни звонка.
Тамара сначала держалась: “И слава богу! Такой снохи мне не надо, да и сын не сын, коли мать променял”. А сама сгорбилась, постарела. В чистом, как операционная, доме одна.
И вот сидит передо мной, и вся её генеральская стать как шелуха с луковицы осыпалась. Осталась старуха больная, одинокая.
Никому я не нужна, Семёновна, шепчет, а по щеке первая слеза ползёт. Хоть вешайся.
Грех так говорить! строго отвечаю, а сердце ноет. Живёшь и живи. Давай укол сделаю, спине полегчает.
Укол сделала, спину растёрла. Она чуть ожила, плечи расправила.
Спасибо, говорит. Не ждала я от кого доброты увидеть.
Ушла, а у меня камень на душе. Есть болезни, от которых ни уколов, ни таблеток. Болезнь эта одиночество. Лечится только другим человеком.
Дня три маялась, потом раздобыла телефон Игоря. Руки трясутся, набираю что скажу? Он взял трубку, голос знакомый, но взрослее.
Здравствуй, Игорь. Это Семёновна из Заречья.
Помолчал, будто ветер в трубке затих.
Здравствуйте, тётя Валя. Что случилось?
Мать твоя Совсем одна. Болеет, а виду не подаёт. Гордая
Опять тишина. Слышу, Лиза что-то спрашивает. Потом её голос, тёплый, твёрдый:
Дай-ка я. Здравствуйте, тётя Валя! Как она?
Рассказала всё. Про руку, про спину, про слёзы. Лиза слушала, не перебивала.
Спасибо, что позвонили, сказала. Приедем. В субботу. Только ей не говорите. Пусть сюрприз будет.
Вот ведь сердце-то какое! Её из дома выгнали, а в ней ни злобы.
Суббота. День серый, ветреный. Зашла к Тамаре давление померить. Сидит у окна, в одну точку смотрит. В доме чисто, а пусто.
Кого ждёшь? спрашиваю.
Да кого мне ждать махнула рукой, но взгляд на дорогу бросает.
После обеда машина у ворот. Из неё Игорь вышел, возмужавший, плечистый. Потом Лиза, а за руку ведёт девочку лет четырёх, в розовой курточке, как зефирка.
Игорь постоял, на дом посмотрел, челюсть сжал. Лиза ему что-то шепнула и пошли к калитке. Скрипнула та калитка Будто ржавое время сдвинулось.
Час спустя из трубы дым пошёл густой, сытый. Значит, печку затопили. К вечеру в окне свет загорелся тёплый, жёлтый.
Наутро зашла будто в другой дом попала. Пахнет пирогами с капустой и чем-то детским. Игорь во дворе дрова колет, Лиза на кухне хлопочет, а у печки их Верочка с котёнком возится.
А Тамара в кресле сидит, в платке. Не смотрит разглядывает. Руки снохи, личико внучки, спину сына в окне. И лицо у неё Будто маску сняли а под ней живое, усталое, но светлое.
Увидела меня и впервые за годы улыбнулась глазами.
Проходи, Семёновна
