Вернулся я поздно ночью и сразу пошёл в душ. Не успел даже снять ботинки у двери, бросил пиджак на стул и исчез в ванной, будто вода могла смыть с меня весь день.
Слышал, как кран полнее открывается, как пар заполняет кабинку. Минуты текли, я считал их в голове, как в детстве считал качели на дворе: один, два, три слишком долго.
Когда вышел, волосы ещё были влажными, аромат был не тот, что обычно, а гдето между цитрусовой нотой проскользнула сладкая, чужая аккорда.
Я вялый, пробурчал он, не глядя мне в глаза. Завтра расскажу. Я кивнул. Улыбнулся, но улыбка была такой, что держала щеки, а не сердце.
Остался один в кухне с его пиджаком. Взяв его, хотел повесить в шкаф. Пока вешал, в кармане зашипел звук. Инстинктивно потянулвыпустил свернутый в треугольник чек. Бумага ещё была тёплая от его тела, будто пыталась скрыть секрет, который мне не следовало раскрывать.
Чек дрожал в пальцах. Развёл его на столе. На нём логотип изысканного ресторана в центре Москвы, время 22:41. «Ужин: 2 персоны». Два кофе, бутылка красного вина, две закуски, два десерта. Два.
В ту же секунду мозг сделал то, что всегда делает в такие моменты: попытался спасти реальность. «Может клиент, может подрядчик, может ктото с работы в беде». Проводила пальцем по названиям блюд, звучащим как смех шефа в моей наивности: карпаччо, филе, тирамису. Он не любит тирамису, я люблю.
Спрятала чек в ящик, но всю ночь слышала шуршание. Вставала, ходила по квартире, заглядывала в холодильник, пила из крана, уставилась на итоговую сумму: рубли, чаевые. Глупые цифры, тяжёлые, как сам пиджак.
Утром мы оба делали вид, что ничего не случилось. Заварила кофе, положила перед ним бутерброд. Он делал вид, что не замечает, как дрожит масло на хлебе. Сегодня опять задержка, сказал он, листая телефон слишком быстро.
Большой клиент, новый проект, продолжал он, надев тот же пиджак. На мгновение подняла руку, чтобы остановить его, сказать: «Подожди, поговорим». Не сказала. Двери закрылись без звука.
После работы пошла по адресу, указанному в чеке. Не знала, зачем. Может, проверить, существует ли место на самом деле, а не только в голове. Было: кирпичная вывеска, полутём, в витрине стояли бокалы, блестящие, как облитые обещания.
Села на скамейку напротив. Внутри официант отгонял стулья, готовил столы. Достала телефон, включила камеру, но не сделала снимок. Не хотела превращать историю в доказательство. Хотела понять.
Зашла на пять минут. Для вас в одиночку? спросил официант с улыбкой. Нет, спасибо. Только есть ли свободные столики сегодня? Он листал записную книжку. Полных сейчас, четверги у нас всегда заняты. Я колебалась. А вчера в 21:00? Официант прищурился. Вчера был наплыв. Часто возвращаются те же лица Хотя не помню всех. Улыбнулся извиняющимся. Может столик у окна, у колонны? Я кивнула, хотя вовсе не об этом спрашивала. Вышла, чувствуя тяжесть взглядов на затылке, хотя никто на меня не смотрел.
Вечером, прежде чем он вернётся, вынула чек из ящика и положила его на стол, под льняную салфетку как карту в пасьянсе, ждёт, пока её откроют. Он пришёл поздно, съел суп, сказал, что он отличный. Потом пошёл в душ, дольше, чем вчера. Слышала, как вода бросается в плитку, будто в барабан. Выходя из кухни в ванную, постучала в дверь открытой ладонью.
Можно войти? спросила.
Дай пять минут, крикнул он. Скоро всё расскажу.
«Скоро», «завтра», «позже» слова, когдато означавшие только порядок дня, теперь звучали, как долг, откладываемый на проценты.
Он поведал, что это был бизнесужин. Клиент из Нижнего Новгорода, который «не пьёт один». Он пытался объяснить, но «знаешь, как это бывает». Тирамису взяли «потому что в наборе». Говоря, он не смотрел в мои глаза, будто боялся, что я чтото прочитаю.
Почему сразу в душ? спросила я. Ты же не пахнул складом.
Был уставшим, ответил. Хотел согреться. Знаешь, как легко простудиться.
Он мог быть прав. Он мог лгать. Он мог говорить полуправду, ту худшую из правд, что удобно обнять подушкой. «Работал», «был», «должен был». Слова, в которых нет места «мы».
Ночью снова вставала. Заварив чай, открывала и закрывала холодильник. Поднимала салфетку, опускала. Достала чек, вкладывала обратно. Как ребёнок, проверяющий, работает ли волшебный трюк каждый раз.
На следующий день он прислал фото из офиса: он, коллеги, пицца в коробке. Тяжёлый день, держи кулачки, написал. Я держала. Потом, одна, пошла в торговый центр, к парфюмерии. Потёрла запястье тестером того аромата, что учуял прошлой ночью. «Амбра деи» Дорого, элегантно. Утверждали, что унисекс, но на полке «для неё». Сказала себе, что это новая рекламная кампания, новый стандарт, когда мужчины и женщины пахнут одинаково.
В субботу он предложил кино. Я согласилась. Сидели рядом, делили попкорн из одной коробки. На полпути я мельком взглянула на его телефон. Не подглядывала, лишь уголком глаза увидела уведомление: «Спасибо за вчерашнее. До встречи». Без имени, без номера в контактах. Исчезло, прежде чем успело отобразиться. Может быть клиент, может официант, может ктото, кому помог, советовал, обещал. Может ктото, кого я предпочла бы не называть.
В воскресенье взяла календарь и записала три строки: «Поговорить. Поставить границы. Спросить правду». Положила его обратно. Взяла снова. Вырвала листок. Бросила в мусор. Достала. Разгладила. Спрятала в ящик вместе с чеком.
Вечером, когда он засыпал, спросила:
Есть чтото, что ты хочешь сказать, прежде чем я начну сама придумывать?
Ничего, что тебя заденет, ответил, прижав лицо к подушке. Правда.
Эта фраза иногда весит тяжелее «да» или «нет».
Не знаю, была ли там «другая». Не знаю, был ли ужин на двоих изменой, или просто жизнью, ускользающей в сторону, не запланированную нами. Знаю, что чтото изменилось. Что вода из душа не смывает всё. А чек, хоть его можно скрутить в шарик, оставляет в памяти простые цифры, которые не желают исчезать.
Сегодня положила этот чек на стол но не со стороны его тарелки, а в центр, как общее блюдо, к которому нам обоим придётся признаться, есть ли у нас аппетит. Заварила чай в двух стаканах.
Сижу и жду, пока он вернётся. Может войдёт, посмотрит и скажет: «Перешёл границу. Боялся. Не хотел тебя ранить». А может: «Не доверяй чекам больше, чем мне». А может просто отложит бумагу в мусор и спросит, что будем заказывать.
И тогда придётся решить, чего я боюсь больше: ответа, подтверждающего мои страхи, или молчания, которое их подкормит. А может самое смелое будет третье не искать ответы в чужих глазах, а проверить в своём сердце, умеем ли мы ещё заказывать «на двоих».
Пока нет решения. Есть лишь стол, накрытый на двоих, и бумага, говорящая меньше, чем кажется, и больше, чем хотелось бы. Что с этим делать? Пока не знаю. Иногда не чек раскрывает правду, а то, как долго мы способны смотреть на него вместе.
