Вернулся поздно ночью и сразу бросился в душ. Не успел даже снять ботинки у двери, как бросил пиджак на стул и исчез в ванной, словно вода могла смыть с него весь пройденный день.
Слышала, как он крутит кран до сопротивления, как пар окутывает кабинку. Минуты текли, а я считал их в голове, как когдато считала качания качелей на дворце: один, два, три слишком долго.
Когда вышел, волосы ещё были влажными, аромат был иной, чем обычно; гдето между цитрусовой ноткой прорывался сладковатый, чуждый аккорд.
Я вымотан, пробормотал он, не глядя мне в глаза. Завтра расскажу. Кивнула, улыбнулась даже тем улыбкой, что держит щеки, а не сердце.
Осталась одна на кухне с его пиджаком. Взяла его в руки, чтобы повесить в шкаф. Пока вешала, в кармане зашуршало. Инстинктивно потянула изпод пальцев выпал сложенный в треугольник чек. Бумага ещё была тёплой от его тела, как будто скрывала тайну, которую мне не следовало раскрывать.
Чек дрожал в пальцах. Развела его на столе. Логотип изысканного ресторана, адрес в центре Москвы, время 22:41. «Ужин: 2 человека». Две чашки кофе, одна бутылка красного вина, две закуски, два десерта. Два.
В ту же секунду мозг сделал то, что делает всегда в такие мгновения: пытался спасти реальность. «Может клиент. Может подрядчик. Может ктото с работы в беде». Провела пальцем по названиям блюд, звучавшим как смех шефа, отзывавшегося в моей наивности: карпаччо, вырезка, тирамису. Он не любит тирамису. Я люблю.
Спрятала чек в ящик, но всю ночь слышала шуршание. Вставала, ходила по квартире, заглядывала в холодильник, пила воду из крана, уставилась на сумму в конце: стоимость, чаевые. Глупые цифры, тяжёлые, как сам пиджак.
Утром мы оба делали вид, что ничего не происходит. Заварила кофе, положила перед ним бутерброд. Он делал вид, что не замечает дрожащего масляного пятна на хлебе. Сегодня опять задержка, сказал и быстро листнул в телефоне.
Большой клиент, стартуем новый проект. Я смотрела, как он надевает тот же пиджак. На мгновение подняла руку, чтобы остановить его, чтобы сказать: «Подожди. Поговорим». Не сказала. Двери закрылись беззвучно.
После работы пошла по адресу, указанному в чеке. Не знала зачем. Может, проверить, существует ли место в реальном мире, а не только в голове. Оно было. Кирпичный фасад, полумрак, в витрине ряды бокалов, блестящих, как глазурованные обещания.
Села на скамейку напротив. Внутри официант отодвигал стулья, накрывал столы. Достала телефон, включила камеру, но не сделала снимок. Не хотела превращать историю в доказательства. Хотела понять.
Вошла на пять минут. Для одной? спросил официант с улыбкой. Нет, спасибо. Только есть ли сегодня свободные столики? Он заглянул в блокнот. Много. По четвергам у нас всегда полные залы. Я колебалась. А вчера в 21?
Официант прищурился. Вчера был наплыв. Часто возвращаются одни и те же лица Хотя не помню всех. Улыбнулся извиняюще. Может, уголок у колонны? Кивнула, хотя это не то, о чём спрашивала. Вышла, ощущая тяжесть невидимых взглядов, хотя никто не смотрел.
Вечером, пока он ещё не вернулся, вынула чек из ящика и положила его на стол, под льняную салфетку как карту в пасьянсе, ждущую, пока её откроют. Он вернулся поздно. Съел суп, сказал, что он вкусный. Затем пошёл в душ, дольше, чем в прошлый раз. Слышала, как вода билaсь о плитку, как барабан. Выйшла из кухни в ванную и постучала в открытую дверь.
Можно войти? спросила.
Дай пять минут, крикнул он. Сейчас всё расскажу.
«Сейчас», «завтра», «потом» слова, которые когдато означали лишь порядок дня, теперь звучали как долг, откладываемый на проценты.
Он рассказал, что это был деловой ужин. Клиент из Самары, который «не пьёт один». Он оправдывался, но «знаешь, как это бывает». Заказали тирамису «потому что в наборе». Говоря, он бросал взгляд в сторону моих глаз, будто боялся, что чтото прочитает в них.
Почему сразу душ? спросила я. Ты же не пахнешь складом.
Чувствовал усталость, ответил. И хотел согреться. Знаешь, как легко простудиться.
Он мог быть прав. Он мог лгать. Он мог говорить полуправду, ту самую горькую, потому что её удобно прижать к подушке. «Работал», «был», «должен был». Слова, не оставляющие места для «мы».
Ночью снова вставала. Варила чай. Открывала и закрывала холодильник. Прикрывала салфетку, раскрывала её. Достала чек, вложила обратно. Как ребёнок, проверяющий, работает ли волшебный трюк каждый раз.
На следующий день прислал мне фото из офиса. Он, коллеги, пицца в коробке. «Тяжёлый день, держи пальцы скрещёнными». Я держала. Потом, одна с собой, пошла в торговый центр, к парфюмерии. Протёрла запястье тестером того духа, что пахнул вчера ночью. «Амбра чегото». Дорогой. Элегантный. Пожалуй, унисекс, но на полке «для неё». Сказала себе, что это новая кампания, новый стандарт, что мужчины и женщины теперь пахнут одинаково.
В субботу предложил кино. Согласилась. Сидели рядом, ели попкорн из одной коробки. На середине фильма мелькнула уведомление на его телефоне: «Спасибо за вчерашний вечер. До встречи». Без имени, без номера в контактах. Исчезло, пока успело появиться. Это мог быть клиент. Это мог быть официант. Это мог быть ктоугодно, кому он помог, посоветовал, пообещал. Это мог быть тот, кого он предпочёл бы не называть.
В воскресенье взяла календарь и записала в нём три строки: «Поговорить. Установить границы. Спросить правду». Положила обратно. Взяла снова. Оторвала листок. Бросила в мусор. Выняла. Разгладила. Спрятала в ящик с чеком.
Вечером, когда он уже засыпал, спросила:
Есть ли чтото, что ты хочешь мне сказать, прежде чем я начну сама додумывать?
Ничего, что могло бы тебя ранить, ответил, прижимая лицо к подушке. Правда.
Эта одна фраза иногда весит больше, чем «да» или «нет».
Не знаю, была ли там «другая». Не знаю, был ли ужин на двоих изменой или просто жизнью, ускользающей в сторону, о которой мы не планировали. Знаю, что чтото изменилось. Вода из душа не смывает всё. А чек, хоть его можно скрутить в комок, оставляет в памяти простые цифры, которые отказываются исчезать.
Сегодня положила этот чек на стол но не у его тарелки, а в середине, как общее блюдо, к которому мы оба должны признаться, есть ли у нас аппетит. Заварила чай в две чашки.
Села и жду, когда он вернётся. Может зайдёт, посмотрит и скажет: «Перешёл границы. Испугался. Не хотел тебя ранить». А может скажет: «Не доверяй чекбумагам больше, чем мне». А может просто бросит бумагу в мусор и спросит, что будем есть на ужин.
И тогда придётся решить, чего я боюсь больше: ответа, подтверждающего мои страхи, или молчания, которое их кормит. Может, самое смелое будет третье не искать их в чужих глазах, а проверить в своём сердце, способны ли мы ещё заказывать «для двоих».
Ответа пока нет. Есть только стол, накрытый на два места, и бумага, говорящая меньше, чем кажется, и больше, чем хотелось бы. Что с этим делать? Пока не знаю. Иногда не чек раскрывает правду, а то, как долго мы можем смотреть на него вместе.
