Вместо самой себя
В этом странном и зыбком сне мачеха видела так ясно, будто в глубоком дремучем лесу, что Алена вовсе не жаждет идти замуж за вдовца Якова. Не потому что у него есть маленькая дочь, не потому что он старше просто уж очень страшен он ей был. Нехороший, ледяной взгляд пронзал ей грудь, и сердце, будто огромный пласт насекомых, начинало суетиться и стучать тревожно, отбиваясь от острых стрел его глаз.
Всю встречу Алена смотрела в пол сквозь луговую туманность, а когда случайно поднимала глаза, в них клубился дождь слезы, будто расплывающееся в сне озеро, струились по щекам, алым и прозрачным от волнения. Она дрожала, а маленькие ладони её хотели точно отбиться от мачехи и навязанного жениха, но язык подлый, скользкий как сом в реке сам выговаривает: «Пойду».
Вот и сговорились, весело, будто стучит ложкой о самовар, заговорила мачеха. В такую-то хату, к такому мужу, да хозяину золотому грех не идти! Ведь он с прежней женой и пылинки сдувал, хоть она была вся немощь, хрупкая, как кукла фарфоровая, все простужалась да кашляла. Шли они вместе: он три шага, она один, остановится и дышит, как паровоз старый. А он всё обнимет, утешит, ни разу не крикнет, не как твой отец, проклятый.
Когда она беременная ходила, никто ее почти не видел всё лежала в тяжелом сне, а после родов Яков сам ребёнка качал, да всё ночами не спал. А она всё бледнела, таяла, как воск под лампой.
Так мать его рассказывала.
А ты, Аленушка, кровь с молоком, да и рук у тебя не две, а сто и косу заплетёшь, и серп заточишь, и прядёшь, и ткешь, за всё берёшься. Грех тебя с молодым связывать: у них характер зыбкий, еще не устоявшийся, а этот насквозь известен, всё про него знаем. Вот повезло тебе! Самогонку я выгоню, сядем вечерок. Вдовцу свадьба не надобна, не гневить покойницу.
Приданое он велел не собирать: мол, дом полная чаша.
Яков женился в первый раз по любви знал, Вера часто болела, была как берёзка после морозов. Мать увещевала, что ему женщина нужна не беспомощная, но не переубедили его ни село, ни разум только Веру, и точка.
По посёлку поползли слухи, мол, околдовали Якова: дескать, только зачарованный может свою жизнь в лазарет превратить. Врачи качали головами: лёгкие у Веры были как крылья стрекозы, любое дуновение ветра и болезнь.
Яков думал, что отобьёт у смерти жену любовью, исцелит своими руками, и зло уйдёт. И правда, поначалу после свадьбы счастье в доме заливало солнечным светом низкие потолки.
Потом, когда Вера забеременела, как будто всё нутро у неё вывернули слабость, сонливость, тяжесть, не могла ни корову доить, ни полотенце выстирать, ни косу свою расчёсывать.
Врачи качали головой: мол, токсикоз, вот родит окрепнет. Яков холил, лелеял жену, не ругал, мать свою не подпускал близко.
Родилась у них девочка, и Яков надеялся радость вернётся. Вернулась к ним радость, но ненадолго. Вера заболела лёгкие свернулись как засохшие листья, и врачи сказали просто и без прикрас: лёгкие отваливаются.
Вера, едва дыша, много думала о дочке. Сморщенная, тонкая, с глазами, где мерцают и боль, и прощание одновременно, она попросила Якова слушать внимательно.
Не нарушил ещё ни один человек Божьи пути. Любовь наша устала бороться со смертью, я вымоталась. Прости меня, и дочь прости. Родилась на горе, всех вас обрекла на страдания.
Яков крепко держал её сухие, горячие руки. Она, тяжело всхлипывая, говорила о любви, о страхах за дочь, и наконец шепнула:
Женись на Елене она добрая, трудолюбивая, дочь не обидит, тебя полюбит. Смотри на неё, как будто бы это я в её теле, рядом с тобой. Прости за эти слова, просто душа у меня потемнела, думаю за дочку. Но помни: если дочь обидишь, прокляну.
Сжав напоследок его руку, она ушла в другой сон, в другую страну.
Яков плакал, слёзы ссыпались на её лицо, как летний дождик, смывая даже воспоминания о ней. А её рука всё ещё его держала. Он причитал, клялся исполнить всё, что она просила.
Вот поэтому через год он и зашел к Елене свататься.
Мачеху подготовила тёща Якова, она и сама болела, и боялась, что внучка без хозяйки останется. Знала нелёгкая у зятя судьба, за его заботу к её дочери готова была и руки ему целовать, просить у икон счастья для него.
Сватовство прошло, как во сне под густым туманом. Яков, всё глядя на свою тихую дочку, которая без мамы как без корней была, и ужасаясь своей одинокой участи, решил исполнить просьбу жены. Присматривался к Елене, находил в ней многое схожее: коса как у Веры, улыбка её, походка. Иногда тянуло его подойти, прижать её, будто сквозь неё обнять жёнушку.
Алене самой странно было, почему согласилась. Может, устала от вечной прислуги у мачехи, устала тащить по морозу пьяного отца домой, закрывать уши на насмешки сестёр, а может, слишком жалко было дочку Якова?
Дала согласие, и поняла: предстоит новый экзамен полюбить и быть любимой.
Яков после сватовства пригласил Елену познакомиться с дочерьми. Дом поразил её роскошью: мебель резная, покрытая лаком, картины вышитые золотыми нитями, ковры на полу, окна веселые и огромные.
Дочка Якова Марийка, увидев Елену, сразу к себе позвала, стала игрушки приносить деревянную лошадку, плюшевого медвежонка. Просила заплести ей красивые косички, и Елена делала как настоящей принцессе.
Яков смотрел на них и сам становился ребёнком от радости. Ведь боялся к незнакомке девочка не пойдет, будет звать маму. Но вот Марийка к Елене прижалась, уводит в свою комнату, сбивает подушки, прыгает на кровати, будто до звёзд хочет допрыгнуть.
Елена вспомнила тот давний день, когда пришла в дом мачеха: как упрекала куском хлеба, прятала вкусности для дочерей, била по рукам за плохо выстиранное бельё, как Алене перепадали только старые, заштопанные платья. Вспомнила, как клала на пол своего пьяного отца, укрывала его любимым одеялом, слышала вечные угрозы прогоню, как ненужную собаку, первое попавшееся на улице отдам.
С этим комом в горле подошла к Марийке, крепко её обняла, прилегла рядом. Ребёнок уснул крепко, сладко, а Яков стал чай разливать просто сидели молча, улыбались друг другу. Домой Елену он не отпустил больше.
Жене не место в чужой избе, коли здесь её ждут, молвил он тихо.
Так витиевато и странно разворачивался этот сон в котором любовь переходит из рук в руки, имена у людей плывут сквозь туман, а живое сердце может отдавать долги застарелой боли, прощая так, будто все мы всего лишь отражение друг друга во сне.
