Полуденная дрема принесла мне не облегчение, а странное, маслянистое чувство тревоги и пересохший рот как будто я спала, уткнувшись лицом в бархатную подушку, накрытую невидимой пылью. Я будто бы проснулась не в своей комнате, а на огромной, ледяной станции тяжелое марево, сквозняк носится по углам так, что кажется, он свистит через стены. В ногах пусто и непривычно холодно. Обычно там сворачивался мой золотистый ретривер, Вальтер, согревая мне пятки своим шелковистым боком и убаюкивая ровным дыханием. Теперь пустота и стылость, как после ухода родного человека.
Я попробовала подняться с постели чувствовала, как мои ноги теряют опору, утопая в вязкой пустоте. Квартира казалась бесконечной и чужой, как если бы ее вывернули наизнанку, вытряхнув всё человеческое. Я шла вдоль длинного коридора, пальцы скользили по обоям в венгерский цветочек будто проверяя, реальна ли я, или это просто продолжение сна, лишенного логики.
Кухня встретила контуром фигуры у стола восседала невестка, Ксения. Вечная сорока с безукоризненным маникюром цвета бордо, стройная, остроносая, как надменная царевна из старой сказки. Она лениво листала свой смартфон и пила что-то болотное из высокого бокала наверное, очередной столичный коктейль, смешанный из чего угодно, лишь бы быть модной.
Ксения? Где Вальтер? голос мой прозвучал, как непрошеный скрип двери в ночи.
Она подняла глаза медленно, в её взгляде отражалось безразличие тысячи каменных статуй из Эрмитажа. Грязно-зеленая полоска осталась на нежной верхней губе, но она не торопилась её смыть.
Ой, Дарья Тихоновна, вы уже проснулись? приторно сладко и даже немного издевательски прозвучал её ответ. Да с Вальтером что-то странное было. Бегал, метался, скакал на дверь Я подумала, может, живот прихватило? Дверь открыла, обула он и поскакал. Даже поводок не успела надеть Я кричала ему: «Вальтер, назад!», а он, как будто не слышит
Её жест театральный, с выставленным напоказ алым маникюром, напомнил мне птицу, машущую острыми крыльями.
Весна ведь, собакам хочется свободы так говорят. Да не вернётся он, Дарья Тихоновна. Псы уходят умирать в лес, такой у них обычай, чтобы хозяева не горевали.
Во мне крутился скрипучий ржавый ключ, царапая изнутри что-то уязвимое и самое родное.
Какая весна, Ксения? Сейчас декабрь, на дворе сугробы, я еле выговорила, чувствую, как мерзнут пальцы, и он уже кастрирован много лет. И от меня никогда не отходил.
Она пожал плечами, и равнодушие её было ледяное и бездонное, как озеро Байкал в январе. Моё подсознание говорило: ей это и надо избавиться от Вальтера, освободить пространство перед своим вылетом.
На кухонном столе небрежно кинутая связка ключей. На брелоке белый плюшевый заяц сейчас он казался жутко ироничным предвестником беды. Ключи здесь вовсе не просто так.
Безмолвно развернувшись, я пошла в прихожую, ощутив, как внутри стынет принятие решения ледяное, тяжёлое. Я знала: если Ксения и увезла его куда-то под Коростень, пешком мне не идти по следу; но остаться здесь, под её победным взглядом, тоже невозможно.
Город за окнами превращался в марево: я бродила по дворам, зазывала собаку до хрипоты, голос хрипел и ломался, как старый граммофон. Руки дрожали телефон выплывал из ладони, смс-потоки пестрели: Пропала собака Вальтер, ласковый, доверчивый, откликается на всех. В чате глухое молчание. Никто, никто
Дома все было сорвано: воздух пробит сердечными каплями и запахом валокорина, как на похоронах. Одна, среди вещей, купленных сыном, сердце разбито, сражение закончено еще до его начала.
Невестка металась, укладывая в чемодан сахарно-розовый гардероб и дорогие крема. Чемодан был похож на утробу морского чудища. Она бросила через плечо:
Не страдайте так, мама. Вон рыбу заведите, с нею проще. Серёжа мне «ультра ол инклюзив» проплатил хочу позитива!
Серёжа знает? спросила я, не поднимая головы.
Нет. Зачем мужа впутывать в ваши беды? Приехал расскажем. Будто не уследили, с кем не бывает.
Я поняла: она хочет вычеркнуть меня из жизни сына. Устроила ловушку, а виноватой выставит меня.
В гостиной я сжала старую резиновую игрушку остаток связи с реальностью, где всё было по-настоящему.
За стеклом сгущались сумерки с багровым отливом. Ветви сирени скреблись о стекло звук невыносимый, как шепот призраков.
Вдруг всё изменилось. Стало так, будто из пустоты раздался робкий, тонкий звук: царапание и жалобный писк. Я сорвалась с места коридор сжался, дыхания не хватило, всё затуманилось в глазах. Рывок, поворот ключа, тяжелая дверь говорит осязаемым железным голосом.
На коврике под дверью тёмный, дрожащий комок. Я поняла это Вальтер. От него тянуло мокрой мховой землёй, бензином, дымной дорогой и бездонным испугом.
Вальтер! я плюхнулась на холодные плитки, обнимая его грязную и колючую шкуру.
Пёс еле поднял голову. Правая передняя лапа вытянута, словно в немой мольбе. Но в пасти что-то алое, твердое.
Он отдаёт мне паспорт. Заграничный. На нём блестит украинский герб, а в развороте лицо Ксении и посадочный билет, вылет в шесть утра, бизнес-класс.
Картина собралась как пазл: она выбросила его за город, он нашёл то, что пахнет домом и вёз обратно, на трёх лапах, через снег и страх.
Что за шум? голос Ксении глух, как удар мотка пряжи. Дарья Тихоновна, вы опять сквозняк устроили?! Она выходит в коридор, вся шелк и лед.
Её взгляд на собаку паника, на паспорт ужас, на меня кусок ненависти.
Ты я же я тебя за Коростень в поле такого не бывает
Вальтер рычит, прижимается ко мне: теперь он защитник.
Значит, сбежал? говорю ледяным тоном, двумя пальцами держу паспорт словно он не документ, а дохлый ворон. Природа зовет… За Коростень, да?
Ксения перескакивает с одного на другое: Отдайте! Это мой паспорт! Мне лететь, вы не понимаете
А собачке больно. Она хромает. Лечение дорогое теперь, Ксения, гривен пятьдесят тысяч надо…
Дам, дам! руки судорожно шарят по халату.
А не деньгах дело. Дело в душе.
Я подхожу к окну: за ним сгущаются дебри шиповника, пронизанные декабрьской тьмой. Я делаю широкий замах.
Апорт, Ксения.
Паспорт улетает в колючий хаос, туда, где его найдёт разве что сам Вальтер.
Ксения выскакивает в одном халате, домашние тапки исчезают в сугробах. Остаётся только звонкая пустота.
Я плотно закрываю фортку, дабы не было сквозняка Вальтер достаточно набегался.
Я сажусь рядом с псом. Я вытаскиваю из лапы засохшую репейную колючку и тут же бинтую, мажу зеленкой. Вальтер благодарно кладёт голову мне на ладонь. Его дыхание вновь становится ровным, густым.
Вдалеке слышно: “Где он?! Чёртовы кусты!.. Я ненавижу!”
Потом в замке едва слышный щелчок. Это Серёжа. Он усталый, в дорожной куртке, и на пороге видит меня и грязного, исцарапанного Вальтера.
Мам? Что происходит? Почему Ксюха в окнах светит фонарём, орёт? Я её звал будто не слышит
Тренируется, улыбаюсь я. В «Калининградском Робинзоне» участвует. Переживает дикую природу
Он опускается рядом с Вальтером на пол. Пёс скулит, но радостно тыкается носом в сына. Серёжа гладит его по уху.
Она его увезла?
Увезла, подтверждаю я.
Паспорт?
Аж сам нашёл, пёс ездовой. Теперь, правда, у него дырка сквозная клыком пробил. И случайно я паспорт выбросила в окно ветром сдуло.
Сережа долго молчит, глядя сквозь шторы на ночную улицу, где фонарём метается Ксения. Его плечи, как большие валуны, опускаются; он вдруг становится взрослым. Любовь уходит туда же, где лежит изодранный паспорт.
Ну и не летит, он наконец смотрит на меня. А мы, значит, летим втроём. К морю. И пусть хоть кто скажет, что у семьи звери не часть сердца!
Я тихо смеюсь впервые за много месяцев.
Издалека снова доносится: “Нашла… А-а-а!.. Что с ним?! Что это?!”. Сергей закатывает глаза, но спокойно идёт греть чайник.
Чаю? Крепкого, с малинкой?
Очень бы хотела.
И тёплый свет в доме разгоняет холод и звенящее молчание, и даже шум закипающего чайника звучит, как прощение. Мы здесь а ей уже больше не войти. Тьма за окном для чужих. Мы дома. Мы вместе.
Через неделю мы реально улетели на юг, в небольшой домик там, где люди любят больших добрых собак. Вальтер подлечился под шум моря.
А Ксения говорят, маме жаловалась на шрамы. Впрочем, во снах ко мне стала иногда приходить: будто пробирается сквозь дебри, а паспорт весь в летящих по ветру гривнах, и на каждой отпечаток собаковой лапы.
