Ты хорошо подумала, Мария Ивановна? голос водителя старого, дребезжащего ЛАЗа прозвучал так, будто он говорил из консервной банки.
Он покосился на неё через зеркало заднего вида, у него на лице смесь сочувствия с каким-то странным недоумением. Он пожал плечами мол, зачем спорить с упрямой пожилой женщиной.
Говорят, лестница там прямо кошмар, скользкая, щёлкает на каждом шагу, кости бы не переломать. А крыша если потечёт, будете себя как на барже чувствовать, только не на реке, а на старых чердаках. Автобус этот раз в неделю ходит, да и то, если грязью не размыло. Осень вот-вот, затянет тут всё так, что только трактором проехать.
Мария Ивановна стояла на обочине под Харьковом, сжимая в руке видавший виды чемодан. Ветер шуршал краем её старого пальто, всеми силами пытаясь пробраться под одежду.
Я не дамская барышня, Лёша, и не первый раз под дождём, спокойно ответила она, поправив выбившуюся седую прядь под толстым шерстяным платком.
Рядом затормозил Лёшка, местный почтальон, который подрабатывал развозом писем на своём древнем «Украине» с привязанной к багажнику корзинкой. Он скептически оглядел покосившийся фронтон старого дома за разросшейся сиренью, потом оглянулся на вымершую, притаившуюся улицу. Вокруг стояла тишина, которую едва нарушал хруст веток тополя да хриплый лай соседской собаки.
Мария Ивановна, да вы же городская, не отставал Лёшка, ставя ногу на землю. Вы в центре жили, при всех удобствах. А тут то свет качается, как заяц на галоше.
Я сорок лет у доски простояла, Лёша, Мария улыбнулась уголками губ, а глаза у неё были строгие, прозрачные, как осенняя вода. Там суета, как на базаре в воскресенье. Воздух один мел и пыль, всё рты открывают, кто спорит, кто орёт. А здесь тишина. Слышишь? Даже мысли слышны. Мне теперь только покой и нужен.
Почтальон вздохнул, поправил сумку, что врезалась ему в плечо.
Ладно, дело хозяйское, махнул он рукой. Но если что вывесите красную тряпку на калитку. Я мимо во вторник и пятницу гляну, чтоб всё как надо. Соседке, тёте Нюре, скажу, чтоб приглядывала, она хоть и строгая, но сердцем добрая.
Спасибо тебе, Лёшенька. Езжай, а то глянь, какая туча сейчас гроза разразится.
Мария проводила его взглядом. Скрип цепи велосипеда, последний её контакт с миром, растворился в электрическом предгрозовом воздухе. Вскоре всё стихло, и тишину преребирал только ветер.
Она толкнула ржавую калитку, и та заскрипела, жалуясь на не смазанную петлю. Двор зарос сочной травой по пояс. Лопухи стояли, как зонты, крапива плотно окучила крыльцо.
Мария поднялась по лестнице, достала ключ большой, тяжёлый, советский. Замок не сразу поддался пришлось толкнуть плечом. Дверь распахнулась, выпуская в лицо дух плесени, мышей и глухой застойности.
В избе стояла мебель под наброшенными простынями словно снег лежит. В свои шестьдесят пять Мария всё ещё держалась прямо, с учительской выправкой и внимательным взглядом. Казалась хрупкой, но эта хрупкость как у старого тополя: ветер клонит, но не валит.
Темно и холодно у неё было внутри с тех пор, как год назад не стало Николая, её мужа. Инсульт. Всё внезапно и настолько тихо страшно. Квартира в Харькове стала для неё клеткой, где любой угол пах его табаком, любая книга помнила его руки. Дети звонили, звали к себе, но Мария понимала будет там посторонней.
Она оставила квартиру детям и вернулась в отчий дом, в вымирающую деревню под Чугуевом, где от былого колхоза давно осталась только память. Дом держался крепкий, пястенок дед ещё рубил. Бревна потемнели, серо-серебристые, но сруб стоял прочно, как памятник. Вот только крыша требовала ремонта, местами даже мох пробился.
Мария зажгла керосинку Лёшка был прав, света не было. По крутой лестнице забралась на чердак. Сухо пахнуло пылью и сушёными яблоками, а луч из трещины в крыше играл в танце пылинок. Около кирпичной трубы шифер треснул пробивался сизый свет.
Ну что, старый друг, пробормотала Мария, проведя ладонью по балке. Будем чиниться, оба. Поскрипим ещё.
Грянул гром, и дом даже вздрогнул.
В следующие недели Мария, не привыкшая к физическому труду, вожделенно боролась с бардаком. Отмыла полы до янтарного блеска, побелила печку, вырубила крапиву у крыльца хоть проход появился. Самая беда чердак, где крыша текла и где хранилась рухлядь, хоть музей открывай: валенки, газеты, какую рухлядь только ни найдёшь.
Баба Нюра, соседка, маленькая и жёсткая, частенько заглядывала и ахала:
Оставь ты, Маша, всё сгнило, не спасёшь. Денег не хватит: пенсия у тебя какая? А если дожди зарядят тут не городской комфорт, тут всё на дровах, да и сил сколько надо.
Ничего, тётя Нюра, упёрто отвечала Мария, вытирая пот с лба. Глаза боятся, а руки делают. Отец этот дом строил для жизни.
Мария решила сама чинить крышу помнила с детства: отец учил держать молоток. Нашла в сарае рубероид, смолу, забралась на чердак, начала разгребать бардак.
На четвёртый день дождь моросил, и она, вся в паутине и пыли, отодвинула старый сундук. Под ним нашла доску короткую, сбившуюся, а под ней услышала негромкий щелчок. Явно тайник.
У неё замерло сердце. В нише лежала жестяная коробка от «Монпансье», облезлая, но узнаваемая. Она осторожно села, сняла крышку а там, в бархате, тяжёлое серебряное украшение: мониста, кольца, серьги с алыми каменьями. Приданое, которое в лучшие времена стоило бы квартиру в Харькове. Сейчас просто холодный металл.
Мария пощупала монеты, нашитые на тесёмки бабушка берегла «на чёрный день». Достала снизу мешочек с семенами и толстую тетрадь на плотной льняной верёвке. На обложке аккуратно: «Лён-долгунец и целебные травы. Как ткать, как красить, как душу лечить».
Погруженная в чтение, она будто забывала, что идёт дождь, что крыша требует затрат, а пенсия смешная. Там было всё: когда сажать, как вымачивать нити, какие узоры защищают от недугов.
Мария решила: серебро трогать не будет не на колбасу его тратить. Главное сокровище теперь тетрадь.
Дни ушли на борьбу за крышу. Руки болели до крови, но постепенно дом ожил. По записям прабабки Мария заготовила небольшой огород, где посадила особый лён, семена вымачивала как велено с серебряной монетой на дне кувшина.
Прошло время, лён пророс буйно, густо. Мария, собрав урожай, воткнулась с головой в возню вокруг разбитого станка, стоявшего в сарае. Станок скрипел, пришлось детали мыть, смазывать, вспоминать, как ткать, как бабушка учила.
Первый рушник получился странный гладкий, прохладный, с каким-то внутренним светом.
Она показала работу бабе Нюре, принесла ей в подарок.
Эх ты, Ивановна, где такую ткань взяла? баба щупала материю, словно не веря мягкая, как пух, а не рвётся. В магазинах сейчас одна дрянь, а тут…
Мария улыбнулась:
Бабушкин секрет, Нюр. Земля помнит.
Осенью Мария освоила особые ремесленные узоры. Сделала пояса, куда вживила полынь, чабрец, зверобой. Слава пошла по округе быстро Лёшка принес в подарок стельки, разнёс молву. Женщина с соседнего села приехала на велосипеде заказать свадебную скатерть.
У вас, говорят, рука лёгкая, у молодёжи свадьба, нужно счастье.
В душе у Марии появилось ощущение, что её дни снова обрели смысл. Но сердце болело за сына.
Поздно вечером позвонил сын, Сергей голос чужой, битый.
Мам, всё рушится: бизнес гибнет, квартиру, возможно, отнимут, Ваня загибается, дерматит замучил, врачи руками разводят. Лена просит к тебе в деревню, отдохнуть хоть немного, ты возьмёшь?
Конечно, сынок, приезжайте!
Семья приехала в пятницу на чёрном внедорожнике прямо через грязь и ухабы. Сын серый, измотанный, не верит в лучшее, Лена никакая: глаза красные, руки дрожат, даже макияжа нет. Ванечка прятался за мать, в бинтах, худой, лицо расчесано.
Привет, бабушка, еле слышно.
Да ты уже взрослый! Мария присела рядом.
В доме пахло хлебом, мятой, сушёными травами. Лена вертела носом: «Пыльно, у Вани реакция, а тут ковры»
Тут пыль живая, не химия. Я вам постелила чистое.
За ужином молчание, Сергей в телефоне, Лена кормит Ваню специальной кашей. Ночью у мальчика зуд, слёзы Лена бегает с мазями, Сергей курит на крыльце. Мария не вынесла:
Лена, неси свою химию. Дай я.
Она достала новую рубашку из особого, лунного льна.
Пусть попробует я сама пряла, с чабрецом.
Лена устало вздохнула и согласилась хуже не будет. Мальчик уснул тихо, словно выдохся.
Наутро в доме тишина Ваня спал до восьми. Сергей удивлён:
Мам, кожа чистая, спал всю ночь!
Лён лечит, Серёжа. Он дышит.
Ты колдунья? он нервно улыбнулся.
Нет, рукодельница. Так бабушка учила.
Через три дня Ваня гонял по двору, бегал за курами. Лена смотрела на Марию уважительно, рассматривала скатерти, всё трогала:
Вы понимаете? Это же мировой тренд! Эко, рустик, всё хайпует на льне, а у вас такое сокровище. Ну это же ателье класса люкс, на Западе за это тысячи долларов просят!
В воскресенье в райцентре была ярмарка мастеров. Баба Нюра уговорила поехать. Лена, проснувшись маркетологом, красиво расставила скатерти, узоры, травы.
К их столику смело подходили люди, трогали ткань:
Это что за материя бамбук?
Наш лён! отчеканил Ваня, От него не чешется!
К ним подошла Элеонора Павловна, хозяйка модного бутика в Киеве. Она щупала ткань и сразу предложила выкупить всё и сделать заказ. Цена любая, только давайте!
Семья возвращалась окрылённая. Да, выручка в гривнах не бог весть что, но для Марии главное признание. Чувство нужности.
Сергей вёл по ухабам:
Мам, я думал, ты тут одна с ума сходишь, а у тебя тут дело на миллион. А я там только деньги гонял.
Вот теперь живу, ответила Мария.
В ту ночь она долго не спала думала об их долгах, о тяжёлых мыслях сына. Подошла к буфету, достала коробку с серебром. Ей много не надо, огород прокормит. А сыну пусть будет шанс, вот теперь настало его время.
На завтрак позвала Сергея и Лену:
Вот, смотрите, что у меня есть.
Сыпанула серебро на стол. Молча все уставились: Мам, это же целое состояние! Я узнавала это антиквариат, XIX век, редкость.
И ты молчала? поражённо спросил Сергей.
А что кричать? Это на чёрный день у прабабки было. А чёрный день не когда денег нет. А когда никому ты не нужен.
Она подвинула серебро сыну:
Бери, гаси долги, квартиру свою спасай.
Сергей посмотрел, потом аккуратно вернул часть украшений обратно.
Мы не будем всё тратить. Нужно только закрыть самые дырки, а остальное вложим в дело. Остаёмся здесь: откроем мастерскую, ты научишь людей, Лена поможет с продажами. Марка будет: «Маринин лён». Сайт, логистика всё наше.
Мария посмотрела на сына и впервые за долгое время увидела в его глазах огонёк.
Год спустя.
Поля вокруг волновались голубыми ленами, деревня ожила. Поставили новые столбы, дорогу отремонтировали. Дом Марии засиял новой черепицей, веранда оплетена виноградом. В амбаре стучали уже не один а пять ткацких станков. Женщины и баба Нюра в том числе пели старинные песни, работая за станками.
Показался семейный пикап: Ваня здоров, румяный, бегает первым к бабуле. Лена ещё более счастливая, в собственноручно сшитом платье, носит второго. Сергей ворочает картонку с пряжей:
Мам, звонок из Франции, хотят конкурировать с нашим льном!
Мария взяла каталог, на обложке её руки за станком и подпись: «Возрождение традиций».
Она вспомнила тот тихий день на чердаке год назад. Думала нашла клад, а оказалась, что это лишь старт, а настоящий клад ремесло, память и земля.
О чём задумались? вскинула Мария, смахивая украдкой слезу. Чайник остывает, пироги готовы!
Семья шумно зашла, дом наполнился голосами и жизнью. А над деревней в небе долго дрожал звон это ветер играл в цветущем поле льна.
История Марии стала легендой в округе. Про клад знали только свои. Для всех остальных это просто настырность учительницы и чудесный лён.
И в этом самая высшая правда. Мария вернулась к корням, чтобы дать будущее всей семье. А старинная тетрадь лежит теперь под стеклом в новом офисе, напоминая, что нить судьбы найти можно в пыли, тишине и самых тёмных днях если сердце не потерять.