Высадив Любу из машины на пустынной набережной Днепра, Бучин осторожно погладил её по руке и смотрел, как она исчезает в ночном мареве, словно растворяясь в туманах Старого Киева. Всю дорогу обратно к дому в Днепровском районе у него в голове крутился странный вальс звучали обрывки цыганских песен, фонари плыли мимо окна плавно и неумолимо. Деньги в кошельке были хрустящие свежие двухсотгривневки, будто монеты из забытых снов.
У подъезда Бучин постоял секунду-другую, разглядывая своё отражение в мутном стекле будто чужой, в затёртой куртке и с перечеркнутым лицом. В голове у него собиралось нечто серьёзное, но на языке крутились слова, как леденцы: приторные и выскальзывающие из пальцев. Он поднялся по лестнице и отворил дверь.
Привет, сказал Бучин. Маша, ты дома?
Дома, лениво отозвалась жена с кухни. Привет. Мне теперь идти котлеты жарить или пусть сами дождают?
Он мысленно обещал себе быть смелым, как шахтёр на спуске в забой: говорить прямо, громко, чтоб даже стены слушали и боялись. Всё, хватит двойной жизни, хватит носить на губах чужую помаду. Пока она не стёрлась окончательно.
Маша, Бучин прокашлялся. Я хочу тебе сказать, что нам пора расстаться.
Словно радио с расстроенным диапазоном, Маша выслушала его аккуратно, не шевеля и бровью. Он иногда звал её Машей Ледяной за абсолютную невозмутимость.
Это как понимать? спросила Маша, выглядывая из-под розовой косынки. Мне котлеты не жарить?
Как хочешь, сказал Бучин. Жарь, не жарь, решай сама. Я всё равно ухожу. К другой женщине.
Обычно после таких слов по телевизору жёны кидаются за чугунной сковородкой, шумят, визжат, метают тапки. Но Маша не из телевизора.
Ну ты и файный видоман, сказала она. Мои сапоги из ремонта забрал?
Нет… Бучин затерялся в пространстве. Сейчас прямо съезжу, если надо. Хочешь куплю новые!
Господи, и что мне с тобой делать… вздохнула Маша. Пошли дурака за сапогами он ещё и калоши принесёт.
У Бучина внутри что-то обиделось. Всё шло совсем не так: где страсти, где закатывания рук в кулаки? Даже вспоминать скучно слёзы не течёт.
Кажется, ты меня не слушаешь, Маша! сказал он, хмурясь. Я серьёзно, ухожу! Люблю другую! А ты про сапоги…
Так у меня сапоги в сапожной, а твои не в ремонте. Мне куда деваться? Гуляй смело, ответила она, присаживаясь на кухонный табурет, как царевна с унылой картины Репина.
Жизнь их текла медленно, как запорожская однажды промерзшая река, и Бучин всё ещё не понимал, когда жена шутит, а когда нет. Когда-то он влюбился в неё именно за это: спокойствие, практичность, молчаливую заботу и фигурку, как у волейболистки.
Маша была как каменный корабельный якорь крепкая, упрямая, холодная. А теперь Бучин любил другую. Сладко, с надрывом, как в старых песнях. Он должен был уходить.
Маша, со смесью пафоса, боли и легкой зачерствелости начал он, за всё спасибо. Но люблю другую. А тебя нет.
Да ну нафиг, отмахнулась Маша. Не любит меня… вот откровение так откровение. Моя мать тоже вон соседа любила, а отец бутылку. И ничего, выросла я, гляди, какая прелесть.
Спорить с ней было всё равно, что ругаться с иконой, приклеенной к потолку троллейбуса. Каждое её слово словно чугунная гиря. Хотелось скандалить, но не шло.
Машенька, ты и правда хорошая… сказал Бучин, но слова были как каша в ржавом чайнике. Просто люблю другую. Хочу к ней.
Другую? прищурилась Маша. Не ту ли Оксанку Курбатову?
От этих слов у него внутри завыл ветер. Был у него роман с этой Оксаной да давным-давно! Он даже забыл, что жена знала её.
Ты… откуда? Ну, не Курбатова.
Маша зевнула, как большая неизвестная птица.
Ну может, Таня Звяк, к ней собрались?
Бучин побледнел. Звяк была тоже в списке. И ведь Маша всё знала, молчала железно.
Не угадала. Это другая совсем, лучшая из лучших. Я из-за неё весь мир теперь брошу! И не отговаривай!
Маша сложила руки на животе и тяжело вздохнула.
Пожалуй, Майя Валентиновна Кацуба, да? Сорок лет, одиннацать кошек, три развода?
Бучин чуть не упал. С точностью до улицы!
Откуда ты всё… простонал он.
Элементарно, Бучин, сказала Маша спокойным голосом врача, который не помнит уже ни одной чужой фамилии. Я ведь участковый гинеколог в этой дыре. Всех женщин в Киеве на пальцах знаю. Стоит мне глянуть в их глаза или… куда подальше сразу ясно, с кем ты там путался, болван.
Бучин помрачнел.
Допустим… Угадала! Но я всё равно уйду!
Дурак ты, Бучин. Хоть бы проконсультировался со мной Майя твоя, между прочим, ничем не выделяется, все у неё как у людей. Это я тебе как доктор докладываю. А ты её карту амбулаторную видел?
Нет, сконфуженно признал Бучин.
Вот потому и сразу в душ! велела Маша. Завтра я позвоню Лёне Григорьевичу из «Оберега», пусть тебя без очереди примет. Обсудим потом. Позорище! Муж гинеколога и не может выбрать себе здоровую даму!
И что мне делать? пролепетал Бучин.
А я пошла котлеты жарить, сказала Маша, а ты мойся и думай. Если приспичит вовсе без болячек обращайся, я знаю адреса мечтыБучин постоял в коридоре, опершись лбом о дверь. Из кухни доносился запах масла и картошки обыденная теплота, обычная жизнь, чуждая нынче, будто уже не его. На полу скучал тапок, Маша беззвучно напевала что-то своё, будто никуда он и не уходил.
Он прошёл в ванную, зачерпнул горсть холодной воды, плеснул в лицо. Взгляд в зеркало был тяжёлым и неопределённым. Люба, Майя, десяток имён, перемежающихся с хрустом денег и туманом набережной, разбивались о каменную Машину стену. Сердце колотилось глупо и униженно. Бучин впервые понял: его настоящая жизнь тут среди запаха пельменей, домашних тапок, торопливого упрёка, и даже котлет, которые жарят без лишних вопросов.
Он закрыл глаза, долго слушал, как булькает вода в чайнике, как тихо тикают часы: всё это прощание с собственной глупой любовной драмой, в которой главным героем всегда оставалась Маша, его вечная царица в розовой косынке. Кто бы ни ждал его в ночных туманах, возвращаться всё равно придётся сюда на кухню с котлетами и неубранными сапогами.
Сквозь приоткрытую дверь донеслось:
Кетчупа тебе на котлеты плеснуть или, как всегда, просто хлебом заесть будешь?
Бучин вытер лицо полотенцем, вздохнул, и впервые за много лет улыбнулся по-настоящему.
Маш, плесни кетчупу Только не жадничай, ладно? ответил он.
И вышел на кухню, где уже всё было готово: и ужин, и его новая, окончательная жизнь, такая простая, как свежий хлеб, и такая сложная, как женский взгляд в самом конце долгого дня.
