Шутливый сон.
Маришка! Маша! Дай переписать!
Шелест голоса Оли выплывал по всему классу, необыкновенно наполнив пространство тяжёлым, липким мраком. Валентина Степановна, учительница математики с глазами цвета октябрьской хандры, оторвалась от пастельного журналя, который заполняла пером, что растягивалось змейкой по полям.
Оля! Прекрати театры, нахмурилась Валентина Степановна, пропиши сама!
Ну, Валентина Степановна, вы издеваетесь как будто! тут же огрызнулась Оля.
Никто не обещал лёгкой жизни, Оля, рассмеялась учительница, с иронией копируя интонации девчонки. А у Маши твой вариант не совпадает, бесполезно затачивать просьбу.
Да как же?! Она же на первой парте захлебнулась Оля.
Вот, Олечка, именно, усмехнулась Валентина Степановна. Дала ей отдельное задание.
Эх, шарлатанство! зашептала Оля, ухнувшись носом в тетрадь и тайком выискивая новые пути к спасению.
И только пятнистая хмарь за окном и застывший холод по спинке чувствовала Маша, как сжалась лёгкая душа её в сонном страхе, не позволяя даже взглянуть влево от тетради.
Всё знают учителя этой школы, что Маша жезл-выручалочка класса, светлая головка, по которой ходят все возможные просьбы и задания. Попробуй-ка откажи: сразу волна обид прокатится по классу до самого потолка.
Но Машенька не была вредной. Да и списать позволяло, тихо, по совету мамы, чтобы учителя засекли не слишком.
Маш, ты у меня добрая, но помни твои интересы на первом месте, шептала мама в тяжелых сумерках кухни, когда из-под двери стучал запах борща. Поступить в университет тебе нужно, чтобы аттестат чистым остался. Не порть его для тех, кто правилам не дружит.
Маше слова казались правильными, но вздыхалось почему-то ведь трудно быть отличницей среди равнодушных учеников.
В эту школу её завела мама после развода. Причин было много, но самое главное у Маши появился братик у отца в его новой семье, да ещё задолго до официального расставания родителей. Объяснять что-либо шестилетней малышке взрослые и не думали хлопали тяжёлыми дверями, разбрасывали чужие слова. А Маша садилась на подоконник, брала чёрный карандаш и закрашивала альбомные листы, не оставляя ни одной светлой щёлки между тенями.
Первая всполошилась бабушка её прабабка Катерина Сергеевна.
Куда скатились, дети мои! Вы ребёнка во что превратили?! ворчала она, забыв натянуть очки на нос.
Бабушка была маминой свекровью, но стояла по её сторону без раздумий:
Весь в отца шептала Катерина Сергеевна, пережимая платок в морщинистой руке. Тот тоже гулял, пока со мной жил Возвращался, правда, каждый раз, без других младенцев за спиной А я прощала, куда денешься любила Знала, что любит и он Но не простила по-настоящему, просто жила и мучилась. Сейчас понимаю: кому, для чего было?
Вы думаете, я бы простила? неуверенно спросила мама.
Конечно. Такая же ты у меня Храбрая, но в сердце нежность. Знала бы я всё наперёд может, и сказала спасибо судьбе, что у вашего отца ребёнок на стороне. Мужественно всё объясни Маше не прячьте ни вины, ни щелей.
И Ольга Дмитриевна вдруг решилась на невозможное посадила Машу перед собой, в крохотной комнате старой «хрущёвки» в Харькове, объяснив всё как есть.
Машенька, теперь мы с папой не будем жить вместе. Вместе будем только по выходным не бойся. Папа твой останется, и я всегда буду рядом, шептала мама, прижимая дочь, когда слёзы скатывались по невесомым щекам.
Понадобилось немало времени, чтобы из Машиного альбома исчезла тень. Но вскоре всё утихло и устаканилось: Маша иногда виделась с отцом, ездила на море с его новой семьёй, нянчилась с младшим братом и смирилась с новой женой отца Светланой, ласковой и не обижавшей. Даже вместе они сидели на скамеечке, глядя, как за окнами разливаются украинские сумерки.
Но, как водится, след остался червячок сомнения точил изнутри: «А вдруг папа ушёл, потому что я не такая?» Мама и бабушка твердили о любви и невинности, а маленький внутренний червь оживал в моменты неуверенности.
Поначалу незаметный: дрожь коленей на школьной линейке, первый класс, Машенька вызвана читать стишок. Неделю учила перед зеркалом, а перед хмурым взором зала забыла всё напрочь. Слёзы, синие как чернила, и утешение учительницы:
Потом, Машенька, расскажешь, шептала она, гладя по щеке.
Затем, после уроков, Валентина Степановна встретила её у розово-голубого порога:
Ну, расскажешь теперь своё стихотворение?
И Маша, аккуратно откинув мамины руки, прокричала строки стиха так, что хлопали даже прохожие под тенью панельных домов. Тогда впервые вплелся в сон свет.
***
Потом были новые школы, новые классы. Харков окутывал подвалы и балконы влажным ветром, а Маша жила с мамой в однокомнатной квартире на Северной Салтовке, где рядышком из шкафа выглядывали кот Мишка и горка книг. Мечтали о большем отделаться от тесноты и купить жильё просторнее, но мама работала на двух работах, бабушка болела, а отец ждал уже третьего ребёнка.
Потерпи ещё немного, девочка моя, уставала Ольга Дмитриевна, обнимая Машу перед усталыми длинными вечерами, я разберусь с делами, и всё наладим
В классе не оскорбляли Машу открыто, но злобный шёпот всё время стелился за спиной:
Опять Машка выпендривается у доски, хлюпала Катька, из-за её «пятёрок» сами без троек не останемся!
А в один день, к концу четверти, вспыхнула перебранка: сердитый Олин шёпот снова прилип к уху.
Машка, я не успеваю десять минут! шипела Оля.
Тетрадка черновика перекочевала к соседке. Молча, одним взглядом, Витя старый друг Миши подвинул условия задач по физике ближе. Без слов, по-старому: пара цифр, тихий взгляд, исправленная ошибка.
И прорвалось: после звонка, в зыбкой коридорной мгле началось что-то кромешное. Кулаки Оли стучали по парте, словно по крышке гроба.
Ты совсем дубовая? Помогать тебе всегда должна?!
Маша смотрела спокойно, но внутри росло раздражение: неужели всегда- всегда кому-то что-то должна? Бабушкино «по какому лешему?» всплыло, и невыговариваемые слова удержались на кончике языка.
Чего пристала? вскипел Витя. Друзья не карточный долг!
Потому что настоящие друзья так не делают! спорила Оля.
Ты и Вите помогаешь! не сдержалась Оля.
Витя сам решает! Иногда ошибается да, но и ты бы с головой поработала, а не на халяву полагалась! закричала Маша и вылетела, глотая ком в горле, чтобы не разреветься на глазах у всех.
Оля пробормотала что-то совсем тихо, уткнулась в рюкзак, но больше не приставала. День, другой, неделя. Оля молчала, класс ждал, затаившись: чего придумает эта девочка с тёмным каре.
Оля у нас была фантазёркой. Устроить «праздник» тому, кто был ей не по душе, плёвое дело. Но в этот раз решила иначе.
Машка, хватит дуться! неожиданно улыбнулась Оля. Мириться будем? Как новый год встречаешь?
И Маша почти поверила, расслабилась. Ах, напрасно! Через три дня в рюкзаке появился клочок бумаги:
«Маша, ты мне очень нравишься! Витя»
Почерк один в один Витин. Не зная тёмных путей Оли, с секретными уговорами чужих девочек, с подменой почерков, с затёртыми секретами.
На перемене в спортзале Маша вдруг выудила записку, и сразу вспыхнула волна:
О! Да ты у нас тут с Витей роман крутишь! захохотала Оля, размахивая бумажкой. Вот это будет новость
Оля, верни! была попытка. Бестолку.
Дальше как во сне: голоса мальчишек, скрип веселящихся парней, сквозняки в синем коридоре. И тут же Валентина Степановна появилась из ниоткуда, как дух, сонный, но строго глядящий в самую суть.
А ну тихо! Что там у вас за балаган?
Записка, которую мне Витя сам написал! тут же залепетала Оля, поднимая над головой бумагу, как советский флаг. Тили-тили тесто!
Маша, это правда? глаза учительницы превратились в глубокий, чуть тревожный омут.
Маша вдруг вспомнила: то самое утро, стишок, мамины слова Легко шагнула от стены, подошла к Валентине Степановне и твёрдо сказала:
Оля вытащила у меня записку. Я не хотела показывать никому.
Ясно. Витя?
Да, я написал! ответил Витя неожиданно громко и уверенно, отнял бумажку у Оли и протянул Маше. Чужие письма читать нехорошо, Оля.
Оля хотела взвизгнуть, но словно мышь, исчезла без следа.
А у Маши внутри звонкая высь, томно-сонная: как будто крылья вдруг растут под лопатками и просто сейчас она оторвётся, воспарит над коридорами Харькова, над сонной плесенью обоев и будет смеяться.
В ту минуту что-то изменилось: червячок тревоги пропал, щёки окрасились румянцем, а рука стиснула записку.
Маша приклеит её в дневник и сохранит, чтобы через годы на своей свадьбе в украинском ресторане, под гудки «Горько!», вручить Вите этот старый блокнот.
На, муж! Наше начало
А ты мне всё доверяешь даже тайны дневника? тихо засмеётся Витя.
Тебе всё! прошепчет Маша, совсем как тогда, в сне.
А ты, правда, перешла порог?
Конечно! Даже дверь закрыла за собой Я не влюблена больше. Я тебя люблю, понял?
Вите станет вдруг жарко и весело: и жизнь пойдёт, как во сне, где нет страхов только лёгкость, смех и первое счастье.
Горько! закричат гости. И будет горько но сладко, по-настоящему.
