“Не смей называть меня матерью — я ещё молода!” Как женщина променяла дочь и будущего внука на призрачную молодость
Она уже месяц как на грани. Обиженная, злая, одинокая. Заперлась в себе после того, как её бросил очередной ухажёр. А ведь так верила, что на этот раз — навсегда.
Мне 26, её — 44. По крови она мне мать. По сути — чужая тётя. Замуж за отца вышла в девятнадцать. Через год родила меня — “случайного ребёнка”, как она любила повторять. Развелись почти сразу, и всё моё детство она поливала отца грязью: “бездарь”, “лузер”.
Ирония? Этот “лузер” уже двадцать лет как счастливо женат. Свой бизнес, коттедж в Подмосковье, две квартиры в Москве и дача в Сочи. Именно он купил нам с мужем квартиру на свадьбу.
Меня растила бабушка — отцова мать. Потом он забрал меня в новую семью. И знаете? Я там никогда не чувствовала себя лишней. Мачеха оказалась золотым человеком — стала мне роднее родной. А Ларису я с детства звала по имени. Неспроста.
Мне было девять, когда она вдруг решила свозить меня в Сочи — “как мать с дочкой”. Я тогда спросила: “Мама, можно на море?” В ответ на весь отель раздался её визг:
— Не смей называть меня матерью! Я из-за этого старею! Лариса — и точка!
Точку я усвоила. Больше с ней никуда не ездила. Её мир крутился вокруг мужчин, салонов красоты и тусовок. Я же росла с бабушкой, потом — с отцом. И не жалею.
У Ларисы за эти годы сменилось шесть мужей. Между ними — бесконечные любовники, гулянки, нарощенные ресницы и искусственные улыбки. Работала в престижном салоне на Рублёвке. Закалывала в себя всё: ботокс, филлеры, нити. Лицо давно не выражало эмоций, но она свято верила: “Я ещё девочка!”
Последний её “принц” был моложе меня на три года. Пацан по имени Стас. Худой, с татухами, работал в кальянной.
“Дочка, знакомься, это Стас. Мы поженимся. Это серьёзно”, — говорила она, сияя как первокурсница на выпускном.
Я замерла, потом тихо выдохнула:
“Лариса… Я беременна. Ты станешь бабушкой”.
Стас тут же начал разливать шампанское, орать “Гуляем!”, а моя “мать” побледнела. Молча схватила сумку и хлопнула дверью.
Через неделю она ворвалась ко мне в слезах:
“Это ты во всём виновата! Он ушёл! Испортила всё своим ‘бабушка’! Я не собираюсь стареть! Мне всего тридцать семь! Ты своими детьми меня в гроб загонишь!”
Я онемела. Женщина, родившая меня, назвала моего ребёнка — предательством. А напоследок бросила:
“У меня никогда не было дочери. Не будет ни внуков, ни правнуков. Считай, что меня не существует”.
И исчезла.
А мы поехали к настоящей семье — к бабушке. Они плакали от счастья, гадали, как назовём малыша, кому вязать пинетки. Вот они — моя крепость, моя любовь, моя правда.
А Лариса? Пусть бежит за вечной весной. Но однажды она проснётся в тишине пустой квартиры, в чужом теле, перед зеркалом, где уже давно нет отражения. И, может быть, тогда поймёт, что на самом деле потеряла…
