Бросил меня одну за щедро накрытым столом и исчез куда-то поздравлять друзей на стоянке я вдруг поняла, что сижу будто в чужой квартире, хотя это мой дом. Всё вокруг казалось неестественным: хрусталь на столе переливался красным отблеском, украденным из подсознания, а запах утки с антоновкой вырывался из духовки, словно духи прабабки, сползающие по стенам.
Ты что, серьезно сейчас уйдёшь? Вот так просто растворишься в вечерней Москве, где метель ворочает грязными шинами, где за гаражами сгущается шум? голос Марии был непривычно ломкий: будто тонкая фарфоровая статуэтка треснула, но уцелела.
Игорь застыл в прихожей, уже натянул одну рукавицу, а взгляд его отражался во всех зеркалах разом, как мозаика. На ногах поношенные кроссовки, пропахшие прошлогодним дождём. Сквозь стены проходил запах утки, перемешанной с бензином и ожиданием, как будто всё на свете существует только в радиусе этого ужина.
Маруся, ну ты чего, начинаешь? голос мужа выскользнул, зацепившись о косяк. Ребята звонили у Ильи «Жигуль» снова не заводится, надо срочно помочь. Час, максимум два. Вернусь, и вместе отметим твоя утка не остынет, честно.
Маша прижалась спиной к двери. Блеск лака на ногтях казался ей нарисованной кровью. У Илюши твой карбюратор падает каждую пятницу, ровно в девять, точно по расписанию, прошептала она так, что собственные слова отскочили от стены и вернулись эхом. Сегодня десять лет, как у нас все эти паспорта и штампы. Я купила вино то самое грузинское, что тебе по душе, за тринадцать тысяч. Я достала платье, которое только для тебя, и всё равно ты уезжаешь в гараж?
Игорь надевал куртку, хлопал невидимыми карманами, искал ключи или, может, выход из собственного сна.
Ты сама понимаешь, это мужская честь, братство гаек и домкратов, сказал он, будто объяснял тайну сна. Если бы у меня задымился мотор, Илья бы в любую погоду приехал. Мы быстро, не грусти, Маруся всё будет, как надо.
Он коснулся её щеки губами: жестко, мимо, как штампом, и растворился в хлопке двери. Глухой щелчок замка в тишине был громче выстрела.
Мария осталась стоять, глядя в зеркало: её отражение стёртое, как рисунок акварелью женщина в синем с мерцанием серебра, высокая причёска, но в глазах у отражения ни искры.
Она пошла на кухню сквозь толщу воздуха, в котором кружился запах утки. Духовка давно выключилась, но в ней еще что-то шептало по-французски. Она вытащила противень: мясо сияло янтарём, кожа покрылась хрустящими волнами. Шедевр для никого.
Пронесла блюдо за хрусталь, серебро и фарфор, которые в этой ночи были ей враждебными. Две тарелки, два бокала, свечи, странно не зажжённые, будто забылись в другой жизни, другом мире. Из-за стен шумел телевизор: диктор читает новости о курсах рубля и погоде, а за этим массивным столом только помехи и безвоздушная невесомость.
Он не вернётся ни через час, ни через два. Гараж не место, а портал без времени, где соседи приносят кости, участвуют в ритуале гаражной трапезы: хлеб, пиво, лай невидимых собак, рыдания о потерянных кошках. И вечный сквозняк между столом и улицей.
Мария осторожно налила себе вина густого, как молодая кровь. Отрезала кусок утки: левую ножку, истоки праздника и голода. Жевала механически, будто тестируя себя на прочность. Внутри не вскипала истерика наоборот: шла по длинному коридору холодная ясность. Летучая пелена, висевшая на глазах долгие годы, скатилась в пол, как одеяло.
Первый раз ли это? спросила она у пятна света на стене.
В прошлом году её день рождения был смазан тремя часами опоздания: «Везли маме на дачу холодильник зачем платить три, если есть руки?». А руки потом ещё весь вечер пахли мазью для спины, а сердце солёной обидой.
А помнишь прошлое лето? Как за день до отпуска половина их накоплений ушла тому же Илье: «Кредиты горят, друг в беде». И отпуск оказался «Дошираком» в номере, без экскурсий, с видом на чужой холодильник.
Десять лет. Олово свадьбы гнётся, но сломается, если гнуть без смысла.
Мария вытерла губы салфеткой, погасила невидимые свечи и начала собирать посуду. Салаты затаились в холодильнике, вино закупорено пробкой. Посуда шуршала: будто голоса бывших гостей, забытых друзей.
В полночь Игорь был вне зоны. В два появилась отметка онлайн. Она не стала звонить: просто лежала на диване, слушала, как лифт в доме поднимает и опускает чужие жизни.
Замок повернулся в три сорок. Он вошёл, стараясь не шуметь, но каждый звук казался эхом грозы. От него пахло дёшевым табаком, маслом и тонкой нотой гаражной тоски. Он нырнул в постель, по-детски пытаясь укрыться от всего.
Спишь, Марусенька? Прости. У Илюхи не карбюратор движок в хлам, пришлось разбирать. Руки по локоть в масле. Телефон сел, зарядки не было.
Она отодвинулась к стене.
Не трогай, сказала тихо.
Он попытался ещё что-то выдохнуть, но через минуту уже храпел. Мария взяла подушку и ушла спать на диван. В гостиной всё ещё витал запах утки: запах неслучившегося торжества.
Наутро не было извинений был только хруст дверцы холодильника.
Завтрак? Где утка?
В контейнере, отвечала Мария, не отрываясь от экрана.
Разогреешь? Голова болит, надо поесть.
Нет.
Почему?
Потому что ты взрослый мужик, у тебя золотые руки, сказала она. Можешь и разогреть. Никаких женских долгов больше.
Игорь моргнул: сценарий сбился, сломался механизм обжитого быта.
Мария, ты что, из-за вчерашнего? Ну, бывает друзьям помогаю. Ты ж умная: нельзя мужика на цепь.
Ты свободен, и я тоже.
Это был ремонт, не пьянка! бухнул он ложкой по столу. Потом что-то про витамины, про нервы, про ПМС. Она смотрела и вдруг увидела: это просто человек, сидящий и чавкающий холодным «Оливье». Вот и всё.
Где деньги на окна? спросила она тихо.
Он моргнул, всё понял:
Я взял. Вчера. Илье нужны были, запчасти дорого я одолжил. Он отдаст.
Ты взял пятьдесят тысяч рублей без ведома семьи и отдал Илье? Мы их полгода копили, чтоб зимой не мёрзнуть.
Ну не заводись из-за бумажек! Вернёт, пацан дал слово. Я мужик, финансовые вопросы за мной.
Ты должен был спросить. Особенно если котёл пополняю в основном я.
Он полез в телевизор раздражённо, громко, будто спасался от себя самого.
Неделя прошла в темноте сквозняком: короткие реплики и звуки бытовых приборов. Игорь делал вид, что он жертва, а Мария палач. Он уходил из дома, пил пиво с друзьями, возвращался сонным и безразличным.
В четверг принёс хризантемы те дешёвые, что продают у метро.
Мир? протянул букет. Мария поставила в вазу:
Мир, ответила тихо. Внутри уже всё решено.
Вот и отлично! просветлел Игорь. В субботу мой день, помнишь? Пацаны придут, посидим по-домашнему. Ты накроешь, как умеешь: мясо, салаты, закуски, у тебя ведь золотые руки!
Она ответила странной улыбкой: Хорошо, зови гостей.
Я всё куплю!
Не надо, куплю сама. Хочу сюрприз.
Всю пятницу шуршала в кухне, двери держала закрытыми, запахи варились странные ни сладости, ни мяса, а что-то липкое, тягучее.
Суббота пришла с утренним светом Московской стужи. Мария одета строго, лицо закрыто прической и тенью. Игорь выбрит, доволен, ждёт гостей шумная компания вваливается в прихожую.
Ну что, где угощение? гремит Илья. А в гостиной их ждёт странный пир.
На всеобъемлющей скатерти возвышается гора слипшихся дешёвых пельменей; миски с разбухшей «Доширак»-лапшой, дольки дешёвой колбасы «Старая Москва», банки кильки в томате из супермаркета прямо в жестянке.
Мария, это розыгрыш? Где мясо? Игорь уже сипит.
Она выходит в центр:
Это гаражный праздник. Ты ведь свой выбор сделал: друзьям помогаешь, даже если теряешь семью. Вот и раздели свой праздник с любимой едой своих друзей. Приятного аппетита!
Неловкая пауза гости пятятся к двери.
Ты издеваешься? Убери это и принеси нормальную еду!
Еда для себя в холодильнике, а это для вас. За твой счёт.
Илья быстро подмигнул:
Мы тогда пойдём, неудобно
Никто не уйдёт! теряет остатки самообладания Игорь. Лена всё исправит, она должна!
Что же ты сделаешь, если нет? спрашивает Мария почти ласково.
Это МОЙ дом и МОИ гости!
Она смеётся так, что от смеха круги по скатерти расходятся.
Эта квартира моя, получена в дар до брака, по закону твоя доля прописка и воспоминания о ремонте. Плитку клал рабочий, за мои деньги. Всё по чекам. Ты гость со своим чаем и инструментами. Бери вещи они в прихожей, чемоданы собраны.
Все замерли: в воздухе запах цветов с метро, дешёвой колбасы и разъедающей свободы.
Ты правда? уже не кричит, а медленно выбрасывает слова Игорь. Не гони, Маша, я дурак, но мы же прожили десять лет, нельзя так…
Твоя жизнь твои гаражи, друзья, женская поддержка больше не обязана. Ключи на тумбочку.
Он выволакивает чемоданы, злится, обзывается, грозит судом, но дверь всё равно захлопывается.
Мария вдвое закрывает замок, вешает цепочку и прислоняется спиной к дверям. Сердце бьётся, руки дрожат, но больше нет ни одной слезы. Только лёгкость: будто стёрли карандашом старую грусть, оставив на столе чистую скатерть.
Скатерть, пельмени, дешёвая колбаса всё летит в мусор. Открыла окно мороз выносит запах кильки и обиды. Из холодильника бокал вина, прежнего, не допитого, по-гусарски.
Телефон пищит: «Доченька, как твой праздник?»
Она отвечает: «Мам, всё отлично. Лучший день, и первая ночь моей новой жизни».
Завтра новые замки, послезавтра заявление о разводе. Он будет злиться и делить мебель, но теперь для Марии это просто странное эхо старого сна.
Сегодня она впервые за много лет ужинала не в одиночестве а вместе с той женщиной, которую только что нашла в себе: умной, сильной, упрямой, наконец-то настоящей собой.
