16 мая 2024 года
Моя жизнь могла бы быть прекрасной. Мой муж, Игорь Владимирович — человек, о котором мечтает любая женщина: заботливый, верный, как скала. Скоро у нас родится дочь, настоящее чудо, ведь оба мы уже разменяли пятый десяток. Но над нашим счастьем навис чёрный грозовой фронт — мамина болезнь.
В январе врачи вынесли приговор: у неё Альцгеймер. Моя мать, Галина Степановна, растила меня одна — отец сбежал, едва узнал о беременности. Бросить её я не могла. После долгих разговоров с Игорем мы решили перевезти её в нашу московскую квартиру. Он сказал тогда:
“Места хватит, Лен. Она же твоя мать, да и годы уже не те — какой от неё вред?”
Мы обустроили маме светлую комнату, возим на обследования, следим, чтобы пила таблетки. Но моя беременность, которую я считала благодатью, её словно озлобила. Я ждала слёз счастья — ведь она столько лет просила внуков! Вместо этого её поведение становилось всё страшнее.
Порой она смотрит на меня стеклянным взглядом и вдруг шипит:
“Ты кто здесь? Убирайся вон из моей квартиры!”
Когда мы пытаемся утихомирить её, мама переходит на рёв:
“Не учите меня жить! Я здесь главная, а вы — подзаборные ничтожества!”
Она переставляет мебель, прячет мои украшения, а вчера и вовсе вышвырнула мой телефон в окно, крича, что это “шпионская аппаратура”. Я терпела, но когда она заставила меня таскать из магазина пятилитровые бутыли с водой, не выдержала. Попыталась объяснить, что беременным тяжести нельзя, но в ответ:
“Дармоедка! Я на трёх работах горбатилась, а ты из-за пуза своего разнежилась!”
Я твержу, что жду ребёнка, что нужно беречься, но её сознание — как разбитое зеркало. Она не помнит. Не осознаёт. От этого бессилия я реву по ночам, и каждая слеза, кажется, обжигает мою нерождённую кроху.
Игорь тоже на грани. Мама путает его то с одноклассником Володей, то с каким-то Аркашкой-алкоголиком из своих бредовых воспоминаний. Вчера он признался, сжимая кулаки:
“Лена, я больше не могу. Она выводит меня, как танкер через минное поле. Боюсь, однажды сорвусь и…”
Я сама еле держусь. Но страшнее всего — ужас за дочку. Срок — 23 недели, а в голове крутятся чудовищные картины: вдруг мама решит, что это подкидыш? Выбросит из окна? Или раздавит подушкой, как ненужного котёнка? Эти мысли грызут меня, как крысы, отнимая последние силы.
Сестра, глядя на мои синяки под глазами, выдохнула:
“Сдай её в пансионат, дура! Там хоть уход нормальный будет.”
Я онемела. Как я могу? Она же голодала, чтобы у меня были новые сапоги к школе! Но тихий голос внутри шепчет: а если это единственный шанс спасти семью? Дать дочери нормальное детство? Не превратить квартиру в филиал психушки?
Разрываюсь между долгом и страхом. Что выбрать: бросить мать или погубить собственного ребёнка? Не знаю. И от этой неизвестности у меня внутри — чёрная дыра.
Вывод: иногда любовь — это не тянуть на себе разваливающуюся телегу, а вовремя ослабить вожжи. Даже если сердце рвётся на части.
