Жизнь моя могла бы быть светлой. Муж мой, Игорь Семёнович, — человек, о коем любая мечтает: крепкий, верный, плечо подставить всегда готов. Ждём мы ребёнка, и то чудо великое, ибо годы уж за сорок перевалили. Но туча чёрная нависла над счастьем нашим, и имя той туче — недуг матери моей.
В начале зимы лекари ей приговор объявили — болезнь Альцгеймера. Мать моя, Галина Ивановна, растила меня одна, без отца, что из жизни нашей испарился ещё до моего появления на свет. Бросить её на произвол судьбы я не могла. После долгих раздумий с мужем решили забрать её в наш дом в Нижнем Новгороде. Игорь поддержал:
— Места хватит, Настёна. Твоя же мать, да и годы уже не те. Что она нам может сделать?
Обустроили мы матушке светёлку уютную, возим её к лекарям, за снадобьями следим. Но радость моя, беременность, кою как благодать восприняла, мать не обрадовала. Ждала я, что она внучкой обрадуется, ведь о продолжении рода мечтала всегда. Но вместо радости — взгляд пустой да слова колкие.
Порой смотрит на меня, будто не узнаёт, и вдруг выкрикнет:
— Ты кто такая? Убирайся из моей избы!
Пытаемся утешить — кричит пуще прежнего:
— Не смейте указывать! Я здесь хозяйка, а вы — сброд!
Мебель переставляет, вещи мои прячет, а то и вовсе за дверь выталкивает, словно я чужая. Терпела долго, но когда заставила сумки тяжёлые таскать да шкаф передвигать, терпение моё лопнуло. Объясняю, что ребёнка жду, тяжести мне вредны, а в ответ:
— Недотёпа! Всю жизнь на тебя положила, а ты и помочь не можешь!
Говорю, что беречься надо, а в глазах её — пустота. Не помнит. Не понимает. От безысходности ночами рыдаю, и каждый мой вздох, кажется, болью отдаётся в нерождённом ещё дите.
Игорь тоже на пределе. Мать его то Сергеем зовёт, то Василием, то и вовсе именами незнакомыми. Рассказывает ему о детстве моём, будто он не муж мой, а случайный прохожий. Недавно признался, зубы сжав:
— Настёна, больше не могу. Чуть что — сорвусь. Доводит она меня, боюсь, что однажды рукам волю дам…
И сама я на краю. Но страшнее всего — за ребёнка. Уж двадцать вторая неделя пошла, а в голове мысли чёрные кружатся. А вдруг мать решит, что дитя моё — не своё? Выбросит его? В приют отдаст? Или… даже думать страшно. Эти думы покоя не дают, радость материнства отравляют.
Подруга Марья, видя слёзы мои, посоветовала:
— Отдай её в богадельню. Там присмотрят, и вам легче станет.
Вздрогнула я. Как же так? Мать всю жизнь мне посвятила, всё для меня делала. Бросить её теперь — предательство. Но в сердце шепчет голос: а может, это единственный выход? Чтобы и ей лучше было, и нам, и ребёнку, что вот-вот на свет появится?
Разрываюсь меж долгом и страхом. Что делать? Отправить мать туда, где, быть может, будет ей спокойнее, или жить в этом кошмаре, рискуя здоровьем малыша и рассудком своим? Не знаю. И от этого незнания сердце моё на части рвётся.
