Зачем ты его спасла? Он же всё равно останется овощем! Теперь всю жизнь будешь судна выносить, а мне мужчина нужен, я молодая! вопила невеста в палате интенсивной терапии. Я не стал вмешиваться. Лидия Сергеевна, наш нейрохирург, молча стояла у изголовья. Она-то знала: этот парень не овощ, это единственный, кто слышит сейчас каждое слово.
Лидия Сергеевна врач от Бога, сорок лет, жизнь между отделением и операционной, о себе забыв давно. Муж ушёл лет шесть назад, к весёлой тренерше по фитнесу, уходя, сказал: «Ты, Лида, как скальпель холодная, резкая. Зябко с тобой». А ведь она не холодная Просто не может позволить себе слабость, когда ковыряешься в чьём-то мозге, тут чувства не помощники.
Я дежурил, когда привезли того парня после страшной аварии на мотоцикле. Черепно-мозговая, кома. Шансов почти никаких.
Коллеги качали головами:
Лид, безнадёга. Даже если выплывет, будет глубоким инвалидом. Овощ.
Будем оперировать, жёстко сказала она.
Она провела за столом шесть часов. Собирала буквально по частям кости, сшивала сосуды, боролась до края. Почему? Сам не понимаю. Просто посмотрела на него до отёка молодой, упрямый, красивый и решила: сегодняшний вечер не его.
Парня звали Артём. 29 лет. Он выжил, но остался в вегетативном состоянии, лежал весь в трубках, на аппарате.
Была у него невеста. Настоящая городская модница, блондинка с губами-«уточкой». Как увидела Артёма, сразу поморщилась:
Хм Это он?
Он, ответила Лидия, не глядя на неё, а на мониторы. Состояние тяжёлое, прогнозов никто не даст.
Что тут прогнозировать? взвизгнула та. Он уже всё! А у нас свадьба через месяц! Путёвки в Сочи пропадают! А он тут лежит!
Девушка, совесть поимейте, тихо сказала Лидия. Он вас слышит.
Ой, что он слышит? Мозг каша! Может, можно ну, отключить? Зачем мучить его и меня? Я не подписывалась сиделкой быть инвалиду!
Лидия выгнала её, не стесняясь.
Вон. Ещё раз придёшь охрану позову.
Та ушла, стуча каблуками, и не возвращалась. У Артёма больше никого не было сирота.
После этого Лидия по вечерам задерживалась на работе. Сперва просто заходила посмотреть показатели. Потом стала с ним разговаривать:
Привет, Артём. Сегодня в Москве дождь, мокро и холодно Знаешь, я сегодня оперировала бабушку с аневризмой, рассказывала, щадя тишину палаты.
Со временем она стала читать ему книги вслух, делилась историями про своего кота Барсика, про разведённого мужа, про женскую тоску.
Кто-то скажет странно изливать душу тому, кто смотрит в потолок невидящими глазами, но я видел Лидия верила, что он слышит.
Она делала Артёму массаж рук, чтобы мышцы не атрофировались, включала в наушниках его музыку, нашла плейлист на телефоне среди вещей.
Коллеги смеялись:
Лидка, кукушка у тебя трещит! Влюбилась в овоща!
Только я видел когда она заходила в палату, кардиограмма у него сразу менялась.
Прошло четыре месяца. Как обычно, Лидия сидела у его кровати, оформляла бумаги:
Знаешь, Артём, хотят меня сделать заведующей отделением. Страшно там же одна бумага и админка, а я лечить хочу.
Вдруг лёгкое, чуть заметное движение. Его рука сжала её ладонь.
Лидия замерла. Он смотрел на неё осмысленно, ясно. Хотел что-то сказать, но мешала трубка. Губы шевелились: «С-п-а-с-и-б-о».
Я, как врач, много видел, но в тот день поверил в чудеса. Его восстановление было адом: учился снова дышать, говорить, жевать, писать.
Лидия стала ему всем реабилитологом, психологом, другом.
Когда смог говорить, первым делом выдал:
Я помню твой голос. Ты мне читала Ремарка. И про Барсика рассказывала.
Лидия впервые заплакала на работе.
Через полгода Артёма выписали. Сам передвигался только на коляске, но врачи надеялись встанет. Лидия взяла его к себе, нельзя было его одного домой пускать сирота, за водой некому.
Жили странно: она доктор, он пациент. Но я видел: между ними растёт нечто большее.
Артём оказался айтишником, стал работать удалённо, сидя на коляске.
Куплю тебе новое пальто, Лид, то синее, про которое мечтала, говорил он.
Глупости, на реабилитацию копи.
Через год Артём встал. С палкой, прихрамывая, но сам!
И вдруг объявилась невеста. Нашла его фото в «ВКонтакте» стоит на ногах, красивый.
Пришла к Лидии домой:
Артём! Родной! Я так переживала! Мне страшно было, Лидия, врачи говорили, ты умрёшь! Прости дурака! Я же люблю тебя!
Кинулась Артёму на шею, пахнет дорогими духами.
Я видел: Лидия стоит в коридоре, сжимая кулаки, но молчит.
Артём тихо, но твёрдо убрал её руки:
Кристина, я всё слышал. В реанимации. Каждый твой крик. Про овоща, про Сочи, про отключить Всё было слышно.
Тем, я была в шоке!
Нет, это просто ты, настоящая. Уходи.
Но
Вон.
Кристина ушла, тихо матерясь про «неблагодарного инвалида».
Артём смотрит на Лидию:
Знаешь, почему я выжил?
Почему?
Потому что ты меня звала. В той тьме, я шёл на твой голос. Ты была моим маяком.
Он подошёл, обнял Лидию, ещё чуть прихрамывая.
Лида, ты не холодная. Ты самая добрая на свете.
Поженились тихо, никому не сказали. Артём полностью восстановился. Сейчас они растят приёмного мальчика, того самого, которого Лидия спасла много лет назад, от которого отказались родные-алкоголики.
Лидия стала заведующей, но по-прежнему поздно уходит домой, задерживаясь у тяжёлых пациентов. Она знает: пусть тело не двигается, но душа слышит. Иногда доброе слово лечит сильнее скальпеля.
Теперь я уверен: не диагноз определяет человека. Вера и любовь сила, что возвращает к жизни. Предательство в трудный час не прощается оно обнажает душу. А настоящая любовь проверяется не на южных курортах, а в больничной палате, где важнее всего держать за руку в темнотеИногда я захожу к ним в гости: Лидия смеётся на кухне, Артём с сыном конструирует очередного робота из подручных материалов. Барсик дремлет на диване, уткнув нос в плюшевого ежика. В их доме всегда пахнет пирогами и свежим кофе, даже по будням.
Однажды я спросил Лидию, жалеет ли она о тех бессонных ночах среди приборов и чужих судеб. Она посмотрела на меня усталым, но светлым взглядом:
Если бы тогда я поверила, что чудеса бывают только в книгах, у меня не было бы ни Артёма, ни сына, ни заношенного синего пальто.
Артём поднял голову от конструктора:
Главное рядом должно быть чьё-то доброе слово и чья-то рука, чтобы вернуться из тьмы.
Я вспомнил ту давнюю палату, ту сердечную линию, что вздрогнула ради шёпота. И понял: у каждого своя реанимация, и, пока есть хоть один, кто зовёт, никто не потерян.
Ведь настоящая жизнь начинается там, где кто-то не сдаётся.
