Не, Серёга, а что она сделает? Жена у меня деревянная, ей всё равно. Не парься, покупателя на её квартиру я уже нашёл.
Я стою в коридоре, пакеты в обеих руках. Ключи ещё звенят в замке дверь за собой я не успела закрыть. В пакетах лежат картофель, лук, куриные окорочка, гречка по акции и три йогурта для Кости только без сахара и без красителей. Я уже мысленно считаю, успею ли разморозить мясо или опять брошу его на сковороду в виде ледяного куска, получив паровое, а не жареное.
Вадим стоит спиной к входу, телефон прижат к уху, и мешает чтото в кружке растворимый кофе с тремя ложками сахара. Посуду после него никогда не моет.
Да она и не узнает, продолжает он, делая глоток. Скажу: «документы на переоформление, подпишешь». Она мне верит. Деревянная. Ни эмоций, ни характера. Домработница бесплатная.
Он смеётся. Я узнаю этот смех он так ржал с друзьями в гараже, пока я мыла посуду после их посиделок. Так же смеялся, когда Костя в детстве падал с велосипеда, а я бросалась с зелёнкой, а Вадим стоял и говорил: «Ну чё, как наседка, пусть сам встаёт».
В ушах шум, будто перед скачком давления. Пальцы вцепляются в ручки пакетов, целлофан врезается в ладони до белых полос. Я медленно ставлю покупки на пол, вытаскиваю телефон и включаю диктофон.
Из кухни доносится бормотание Вадим уже обсуждает с Серёгой рыболовные крючки и завтрашнюю поездку на озеро. Он всегда так: сначала плюёт ядом, потом переходит на пустяки. Будто ничего не случилось. Будто я и правда деревянная.
Я подношу телефон к щели приоткрытой двери и стою, пока он не простится с Серёгой и не пообещает «закрутить сделку на следующей неделе».
Потом Вадим кладёт трубку, бросает тапки к холодильнику. Я выключаю запись, прячу телефон в карман, подхватываю пакеты и бесшумно скольжу мимо кухни в комнату. Закрываю дверь и прислоняюсь спиной к косяку.
Под ложечкой давит холодный огонь хочется и закричать, и выть, как собака. Двадцать четыре года брака. Костя, школа, институт, его кредиты, которые я закрываю из отпускных. Его мать, которую я возила в больницу трижды в неделю до самой её смерти. Его носки, котлеты, бесконечное «Люб, где моя синяя рубашка?». И вот я деревянная. А покупатель уже есть.
Сажусь на кровать, уставившись на руки. На них застряла гречневая пыль. Смотрю на обручальное кольцо тонкое, стираное. Он подарил его, когда мы ещё жили в общежитии и ели макароны с кетчупом. Хочется бросить его в окно, но я не делаю этого. Глубоко вдыхаю, как учила мама: «Любаша, если обидели, сначала посчитай до десяти, а потом решай, что делать».
Считаю до двадцати. Встаю, умываюсь ледяной водой и вытаскиваю из ящика старую записную книжку. На ней телефон МФЦ записывала, когда оформляла маме инвалидность.
В трубке звучит женский голос: объясняет, что запрет на регистрационные действия можно наложить через портал, но лучше прийти лично. Я говорю, что приеду. Прямо сейчас.
Было около трёх. Вадим гремит на кухне наверняка жарит яичницу. Выходя в коридор, надеваю пальто.
Куда? спрашивает он, не оборачиваясь. Сковородка шипит.
За хлебом. На ужин ни крошки.
А, давай, и сигарет возьми.
Выхожу. В лифте меня колотит. Не от страха, а от осознания, что я делаю. Двадцать четыре года я ничего не делала без его согласия. Даже цвет обоев выбирали вместе, а он потом сказал: «Бежевый скучно, надо было зелёный». Я промолчала.
В МФЦ в Киеве почти пусто. Девушка у окна долго смотрит документы.
Вы уверены, что хотите наложить запрет? Без вашего личного присутствия никто, даже по доверенности, не сможет продать, подарить или обменять квартиру.
Точно.
Она стучит по клавишам. Через пятнадцать минут выхожу на улицу с листком, прячу его в внутренний карман пальто, туда же, где лежит телефон с записью.
Домой возвращаюсь с батоном и пачкой его сигарет. Вадим лежит на диване, смотрит боевик. Подхожу к кухне, включаю чайник. На сковороде пригоревшие остатки яичницы. Мою их по привычке.
Около семи в дверь стучат. Вадим вскакивает, отряхивает футболку.
А, это ко мне. Люб, поставь чайник, к нам придёт человек хороший.
Я киваю.
В коридор входит мужчина лет пятидесяти, в дорогом пальто, с портфелем. Вадим суетится, улыбается.
Познакомьтесь. Олег Борисович, риелтор. По поводу квартиры вопрос решаем.
Вытираю руки полотенцем, выхожу из кухни и смотрю на Вадима на его самодовольное лицо.
Вадим, помнишь, ты сегодня днём разговаривал с Серёгой?
Он замирает. Улыбка сползает, как плохо приклеенные обои.
Что? Было дело, а что?
Ты назвал меня деревянной женой, сказал, что нашёл покупателя на мою квартиру и что я ничего не узнаю.
Тишина. Риелтор переставляет вес с ноги на ногу. Вадим сначала бледнеет, потом его щёки покрываются пятнами.
Ты чего несёшь, Люб? начинает он, но я поднимаю руку.
Не надо. Я всё слышала. Слушай.
Я включаю запись. Его голос заполняет комнату: «Жена у меня деревянная покупателя на её квартиру я уже нашёл она мне верит домработница бесплатная»
Риелтор отступает к двери.
Вадим, вы не говорили, что есть нюансы.
Вадим смотрит на меня, как на чужого.
Ты записывала? Следила за мной? шипит он.
Я стояла за дверью с пакетами продуктов, купленными на свою зарплату, чтобы ты, Костя и его девушка ели ужин. А ты тем временем торговал моим домом. Моим, Вадим. Не нашим. Маминым.
Он делает шаг ко мне, но я продолжаю спокойно:
И ещё. Сегодня я была в МФЦ и поставила запрет на любые действия с квартирой без моего личного присутствия. Поэтому твой покупатель, указываю на Олега, может искать другой вариант. Этот объект больше не продаётся.
Риелтор отскакивает.
Пожалуй, пойду. Вадим, созвонимся. Извините.
Он выскальзывает из двери.
Мы остаёмся вдвоём. Вадим стоит посреди комнаты, захлебывается воздухом, как рыба на берегу.
Что ты сделала? Ты всё разрушила! У нас же были планы!
У тебя были планы. У меня была вера. И ты её сегодня растоптал, назвав деревянной. Дерево горит, Вадим, и я сгорела.
Он падает на диван, обхватывает голову руками.
Люб, прости. Всё сорвалось. Я не хотел. Это Серёга меня подбил
Серёга, ухмыляюсь я. Конечно. Всегда ктото другой виноват. Не ты, который двадцать четыре года жил за мой счёт, пил мой чай, спал на моих простынях и считал меня предметом интерьера.
Снимаю кольцо, кладу его на журнальный столик.
Завтра подаю на развод. Квартира останется за мной это мамино наследство, ты права не имеешь. Вещи уберёшь в течение недели. Косте объясню сам, он уже взрослый.
Люба
Не надо. Ты не представляешь, как мне сейчас легко. Впервые за много лет я не думаю о ужине. Я думаю, что у меня есть дом. И есть я сама.
Иду в спальню, закрываю дверь. Телефон пискнёт сообщение от подруги: «Ну как день прошёл?»
Отвечаю: «Отлично. Я перестала быть деревянной».
Утром встаю в семь. Вместо того, чтобы спешить ставить чайник для Вадима, тянусь, надеваю халат и завариваю кофе. Молотый, с корицей. Вадим пьёт только растворимый, а я всегда любила зерновой.
Он выходит из комнаты, морщит лицо, смотрит на турку в моей руке.
А мне?
Тебе, Вадим, пора искать новую домработницу. Деревянные иногда оживают.
Глотаю глоток. Кофе обжигающе горячий. Руки всё ещё дрожат, чашка ударяется о зубы, но это самый вкусный кофе в моей жизни, потому что я варю его только для себя.
В дверь стучат. Ставлю чашку, иду открывать. На пороге Олег Борисович, без портфеля, в том же пальто, но растерянный.
Извините, что рано. Ваш супруг вчера упомянул, что квартира ваша, но я не знал Я хотел бы предложить вам свои услуги как собственнице. Если решите чтото менять, продавать или покупать помогу. Честно. Без подвохов.
Я замираю, смотрю на него. Из кухни выглядывает Вадим с кривым лицом.
Ты что здесь делаешь? рявкает он.
Работаю, спокойно отвечает Олег. У меня теперь новый клиент.
Он вручает визитку. Я беру её, разглядываю, потом смотрю на Вадима, на его бешенство, на Олега с профессиональной улыбкой.
Знаете, Олег Борисович, я подумаю. Но не сегодня. Сегодня у меня планы я покупаю кошку. И, может быть, новую сковородку.
Олег кивает, прощается и уходит. Вадим бормочет чтото и исчезает в комнате. Я закрываю дверь, прислонившись спиной, и тихо, почти неслышно, смеюсь. Впервые за много лет я смеюсь утром в своей прихожей.
Допиваю кофе с улыбкой, думая, что назову кота Марта в честь того, кто жил у нас в детстве, пока папа отдал её соседям, «шерсть по всей квартире». Теперь будет моя Мартка, и никто не будет говорить, что шерсть проблема.
