Женские судьбы. Марфа
Умерла бабушка Настасья, и совсем Марфе тоскливо стало. Не пришлась онась по душе свекрови, по мнению Прокофьевны. И худа больно, и трудится как-то не по-русски мало, и неясно, будут ли дети от такой тощей и бестолковой.
Всё терпела Марфа, а как на душе тяжко становилось бежала к своей бабушке. Для Марфы Настасья была самым близким человеком, и отцю замену, и матушке, что от чахотки лет десять назад умерла.
Как Егор на сироту эту глянул одному Богу ведомо! Парень видный, хозяйство ладное, дом полная чаша, а полюбил бесприданницу. За глаза Прокофьевна невестку иначе как “нищенка” и не называла.
Старалась Марфа, как могла, свекрови угодить: и по дому юркала, и на хозяйстве за любую работу бралась, всё не по нраву ей! При Егорове ещё ладно было, а как он к дяде в соседнюю волость уехал хоть из дома беги.
Терпи, Марфуша, приговаривала старушка внукшу, стерпится слюбится.
А сейчас и бабушки уже нет, год за годом идёт, а свекровь будто только злее становится, прямо жгучей ненавистью к ней горит.
Всё не по её вышло: Прокофьевна невесту Егору давно присмотрела и хозяйственная, и род богатый. Сосватали бы, так добра хватило бы до правнуков… Но характер у Егора, сам знаешь: слово ему не скажи, мужик хозяин.
И хозяин Егор был что надо: как отец умер, всё на себя взял, ещё больше приумножил, дело отцово двинул. Мать уважал, но подкаблучником не был: скажет, как отрежет.
А Марфу до беспамятства любил. Как увидел её тоненькую, светлолицую, с синими глазами пропал. Всё богатство к ногам её бы бросил.
Не пришлось богатство: Марфа согласилась. Видела, что парень душой чистой к ней, и сама сразу полюбила без оглядки. Матери Егоровой крутой нрав знала, но увидев, что Егор человек слова, согласилась.
Переехала Марфа к мужу. Все выпады Прокофьевны терпела, а как тяжко всё к бабушке да за душой излить, к груди прижаться, чтоб слёзы не поедом ели.
Сядет у ног её на пол, голову ей на колени положит, тихонько скулит как побитый щенок. Сухие пальцы переплетают волосы, гладят по голове, тихо шепчет над ней бабушка: “Матерь Божья, сохрани сироту…”
Посидят так часок вроде бы и легче, и жить хочется.
А теперь и некому к бабушке: тихо ушла, спать легла да не проснулась.
Так Марфа и осталась однехонька на всём белом свете.
Все говорят, мол, время лечит… Не лечит оно. Всё будто и забылось, но как боль сдавит вспомнишь, как руки родные тёплые, и опять слёзы на глазах.
Время шло, а дома лишь хуже становилось. Прокофьевна грызла невестку живёт, мол, третий год старухой в хлебе, а детей всё нет, наследника Егору не родила.
Для Марфы это больнее ада. Знала, как свекровь нашёптывает сыну: “Плохая она, девка порченая, детей не будет”. А в деревне бабы языками чешут, что, мол, с Марфой Егор кости свои в могилу унесёт не будет у наследников…
Егору всё эти разговоры по боку, а домой как придёт белоё, родное счастье увидит, всё как рукой снимет: носил бы жену на руках!
Видно, Бог услышал молитвы Марфы, или по-русски любовь настоящая чудо сотворила забеременела она.
Прокофьевна разозлилась пуще прежнего, а Егор как с ума сошел, счастлив стал.
Свекровь по дому вороном носилась, глаз с невестки не спускала: лишь присела тут как тут.
Сидишь? Или думаешь, с пузом можно и ничего не делать? шипит.
Мама, я только присела, шепчет Марфа, с утра на ногах…
Крутится она! У нас слуг нету, самой всё делать надо! Воды натаскать, дрова наколоть, муж придёт, а всё пусто… А коли больна, так ступай отсюда, мне даром больная и зрелищем не нужна!
Марфа молча подымается, идёт за водой тяжёлой: старушки за заборами вскидывают руки “Совсем Прокофьевна разошлась, и так животом, а всё не так!”
Младенца Марфа родила. Но радости мало: мальчик хиленький, на руках помещается, всё синеет, захлёбывается дыханием…
Как ты дрянь ходячая, так и отродье такое же, говорит свекровь зло, глядя брезгливо на мальчика.
Ну что же вы, мама, ведь и Вам кровиночка… Марфа плачет.
Да уж, если доживёт до наследства! хмыкнула свекровь, как бы не пришлось гроб сколачивать…
Слёзы Марфы невпопад, а Прокофьевне радость думает: если ребёнок помрёт, и от жёнки глупой избавится, а сыночка новенькой невестой осчастливит.
Егор с работы придет жену пожалеет, сына на могучие руки, на ладошке малыша держит. Тот будто чувствует защиту, губки трубочкой, улыбается.
“А пускай пока хилый всё ещё покажем!” мечтает Егор.
Крестили малыша, нарекли Савелием. Но слаб, не крепчает, а свекровь всё злее, всё жёстче…
И тут Егору едва ли не срочно дела: по реке на ярмарку через несколько городков сразу сказал: “Путь длинный, быстро не воротнусь. Расти Савелия, не грусти”.
Прокофьевна кураж взяла, почувствовала не будет защиты у невестки. Марфе бы при сыне сидеть, а тут не усидеть как белка: и воды наносить, и скотину накормить, и по дому… А ночью только в койку Савелий плачет, то жар, то задыхается.
Пошла на износ Марфа, как свечка тает. И сын слаб всё больше синеет, задыхается…
Осень наступила, дожди, слякоть, холод. Марфе совсем плохо.
***
И правильно, бросила однажды Прокофьевна, к больным возвращаться не стоит! Может, Егору где в другом городе другая найдётся, получше и поздоровее.
Марфу эти слова как остриём пронзили. А вдруг и вправду мать права? Страшные мысли стали в голову лезть…
Прокофьевна не унималась каждый день, по словечку, по уколу: “Может, миленькая, помрёт твой Савелий, сама с тоски мучаешься, сына моего в тоску вгонишь. Может, отпустила бы ты, Марфа, Егора?”
Куда я пойду с младенцем среди осени, скоро снег? Савелий болен простудится, не доживёт…
Да если и так, небольшая беда он ведь толком и не жил. Богу душу отдаст и всё!
Марфа даже поверить не могла в такие слова чужой человек бы и то пожалел. А тут родная мать! За сына, невестку…
И словно на зло, малыш задыхаться начал: посинел, глаза закатил, как тряпочка стал.
Подумай, Марфа, говорит свекровь, счастье не строится на несчастье…
Прошло ещё недели две. Выпал первый снег, задули ледяные ветра, Марфа с тенью в глазах и призраком на сердце.
Собрала без слов вещи, укутала Савелия, накинула платок, взяла узелок и вышла из дома.
Прокофьевна стояла всё это время, и радости ей полные глаза. Соседям не сказала ни слова если Марфа уйдёт к вечеру, никто и не заметит…
Утром Прокофьевна по деревне пустила слух Марфа, мол, с ума сошла, как сынушка помер, ушла в лес неизвестно куда…
Пожурили даже соседи, да быстро забылось зима, избы пустеют…
***
Долго Марфа тащилась по лесу, по полям. Шла, больше за сына тревожилась сама будто и не живая. К рассвету вышла к деревне, дым из труб по-русски хорошо.
Идёт, ищет глазами не к кому даже зайти…
Села у колодца, отдышаться пытается.
Подошла женщина с вёдрами высокая, румяная. Глянула строго:
Ты чья будешь? Смотри, вся синяя, замёрзла…
Я никому не нужна, выдавила Марфа, проходом иду. В соседнюю деревню, там батя у меня…
Странно, в такую стужу с малышом да пешком?
Не сдержалась Марфа зарыдала прямо в голос. Женщина подвела в избу, тепло, уютно. Печь потрескивает, запах трав…
Меня Арина кличут, говорит, что с малышом?
Савелий… окрестили, как в полусне шепчет Марфа, да и сознание потеряла.
Очнулась в чужой постели, а Савелия нет. Волосы дыбом куда сына?! Только ворвалась Арина в избу с младенцем на руках.
Три дня ты в лихоманке лежала… Савелий жив, успокаивает, я за матерью пошла.
Зачем в лес? испугалась Марфа.
Для здоровья, коротко сказала Арина, пошли со мной, всё поймёшь.
Пошли в лес, через чащу по тропинкам. А на поляне старенькая изба, из которой вышла маленькая, сухенькая старушка.
Проходь, ласково говорит, сына не буди, пусть отдыхает…
С той поры Марфа узнала: это бабка Агриппина, всех в округе от малышей лечит, хоть в деревню не ходит за ведьму держат, вот и живёт в лесу.
Ничего, говорит Агриппина, у меня Савелий поправится, вся зараза с него уйдёт.
Осталась Марфа у Арины, работела, сын через неделю как огурчик крепкий, румяный.
***
Пошла жизнь в Новый лад. Марфа Арини как родной стала. Прошло два года, Егор вернулся домой а Прокофьевна тут как тут: встречает сына, да ноет: “Всё, сынок, Марфа сгинула, ваш Савелий помер, несчастный я человек!”
Егор слушает, оледенел весь тень, а не человек.
Зиму как в чаду прожил, даже весна не обрадовала. А Прокофьевна всё невест приводит кого на свадьбу склоняет.
Но однажды грянул: “Не смей заговаривать о женитьбе, одну не сберёг, другую не заведу!”
Прокофьевна и сама поникла, заболела, к концу лета умерла.
Совсем один остался Егор, тьма душу съедает…
***
Сороковой день после матери, все пришли помянуть. Вечером Егор взял да и ушёл в лес к топи болота.
Шёл, ничего не замечал, только мысли в голове темны. Жить зачем, если не для кого?
И на самой трясине вдруг слышит: поёт кто-то голос тоненьким. Как близко-близко, и кажется голос жены…
Вдруг на трясине появляется Марфа.
Егор! закричала она, ты что творишь, жив я, Савелий жив!
У Егора будто пелена с глаз, вызволил его Бог из трясины!
Вбежал он, обнял Марфу, сынишку на руки поднял… Всё рыдает, смеётся счастью нет конца.
Хватит с них мрака, решил Егор. Забрал семью, хозяйство к Арине перевёз. Остались жить у неё она чужая по крови, да родная по душе.
***
Так в земле и заросла могила. А в памяти и вовсе исчезли злые обиды и страдания. Только душа человеческая знай, делай добро, иначе самому не вырваться из своей темноты…
