Надень-ка шапку, на улице минус десять, простынешь.
Дарья протянула Алене шапку ту самую, голубую с большим помпоном, которую та сама выбрала в ГУМе в начале зимы.
Ты мне не мать, ясно?
Крик Алены пронесся по узкой прихожей хрущевки. Она бросила шапку на пол так, будто та ее сжигала.
Алена, я просто
И никогда не будешь! Поняла? Никогда!
Входная дверь хлопнула, в стеклах задребезжал зимний ветер с лестничной клетки, волна холода промчалась по квартире.
Дарья осталась стоять, опустив руки. Шапка, нелепая и помятая, валялась у ног. К горлу подступили горячие обидные слезы. Она стиснула зубы, запрокинула голову, уставившись в побелку на потолке. Нет, сейчас не время
Полгода назад она думала, что все будет совсем иначе. Вечерами собираться всей семьей за столом, пить чай с вареньем, говорить о жизни Может, ездить летом на дачу или в Питер Павел так хорошо отзывался о дочери. Говорил: “Девочка непростая, после смерти мамы стала замкнутой Дай время, она все поймет.” Время шло, но Алена только холоднее становилась.
С самого первого дня, когда Дарья переступила порог квартиры Павла уже как жена, Алена выстроила глухую оборону. Любое слово Дарьи встречалось ледяной тишиной. “Помочь с уроками?” “Сама справлюсь.” “Погуляем вместе?” “Некогда.” Любой комплимент взгляды, наполненные неприязнью или презрением.
У меня есть мама, заявила Алена на завтрак на второй день, когда Павел торопливо пил кофе, собираясь на работу. Она была и будет моей, а ты никто.
Павел поперхнулся. Что-то невнятно пробормотал. Дарья натянула натужную улыбку и промолчала.
С каждым днем становилось только хуже. При отце Алена держалась ровно, но вне его поля зрения просто не замечала мачеху, отвечала равнодушно, односложно, нарочито уходила из комнаты, стоило Дарье войти.
Папа другой стал, как-то бросила Алена за столом. До тебя был нормальным, мы разговаривали, а сейчас
Не договорила, уткнувшись в тарелку. Павел побледнел, а Дарья отложила вилку горло сжало, кусок не шел.
Павел метался, то заступался за дочь, то уговаривал жену потерпеть.
Вечерами приходил к Дарье в спальню их спальню, хотя Дарья так никогда и не смогла назвать ее своей, садился на край кровати и тихо просил:
Она же еще ребенок. Ей тяжело. Дай ей время.
Потом заходил к Алене и просил:
Дарья хорошая, она старается. Постарайся и ты
Дарья слышала все это через тонкие стены. Голос Павла усталый, срывающийся. Ответы Алены злые, острые, с напускной взрослостью.
Муж изнемогал от попыток всех угодить. Это проявлялось во ввалившихся щеках, в новой, глубокой морщине между бровей и хронической усталости во взгляде. Но выбрать кого-то из двух он не решался, или не хотел.
Дарья подняла шапку, встряхнула и повесила на крючок. Прошла в зал и снова замерла, как всегда
Фотографии. Десятки снимков: на стене, полках, комоде под телевизором. Светловолосая женщина всегда с теплом в глазах. Та же с малышкой Аленой на санках, в обнимку с молодым Павлом на свадьбе, на море. Лариса. Первая жена. Уже три года как в могиле на Новодевичьем
Ее вещи по-прежнему занимали место уютные платья, шарфики с запахом лавандовых саше, старенькая бижутерия аккуратно разложена в коробочке. Ее косметика на полке в ванной, тапочки у входа. Как будто Лариса просто вышла за хлебом.
Мама умела это лучше, сказала Алена на обеде.
Мама так не делала
Маме бы это не понравилось
Каждое сравнение как по сердцу ножом. Дарья молчала, улыбалась, проглатывала обиду вместе с борщом, а ночью лежала без сна и думала: как поспорить с призраком? Как стать ближе к идеалу, которого давно уже нет?
Павел по-прежнему любил Ларису, это Дарья поняла давно. Смотрел на фото с тоской, слушал рассказы дочери о матери и становился чужим, далеким.
А она Кто она для него? Спутница, средство заполнить пустоту? Просто женщина, оказавшаяся под рукой?
По вечерам, когда Павел уже спал он всегда засыпал быстро, тихо ворочаясь на своем боку, Дарья смотрела в непривычный потолок, слушала уличные шумы и видела портрет Ларисы на комоде, который Павел так и не убрал.
Хватит.
В какой-то момент решение пришло спокойно этакое ясное, холодное осознание: она не выиграет эту битву. Невозможно победить память. Невозможно занять место святой женщины для этой семьи.
Дарья села на кровати. Павел спал, обняв подушку.
Через три дня она пошла в районный ЗАГС одна, без криков, без истерик, без адвоката. Паспорт, свидетельство о браке и все. Официантка за окошком посмотрела привычно сочувственно.
Даша…
Павел вечером нашел бумаги на столе. Постоял, бледный, держа в руке заявление.
Это что значит?
Все там написано, Дарья мыла тарелки, не оборачиваясь. Я подала на развод.
Почему?.. Мы ведь не
Павел, что тут обсуждать?
Она выключила воду, вытерла руки о вафельное полотенце, развернулась к нему:
Мне надоело жить в музее, быть второй, видеть твои взгляды на ее фотографии, слышать от Алены, что я никто.
Она еще маленькая, ничего не понимает
А ты? Прекрасно все понимаете, только признаться обоим страшно.
Павел подошел вплотную, взял ее за плечи осторожно, почти боясь сломать.
Даша, давай поговорим. Я поговорю с Аленой, уберу фотографии, начнем заново
Ты любишь Ларису.
Это не был вопрос. Она посмотрела в его глаза и увидела в них ответ прежде, чем он открыл рот.
Ты любишь ее до сих пор. А я для тебя? Замена, утешение, женщина у плиты?
Это не так
Тогда скажи, что не любишь Ларису. Скажи, что забыл.
Павел молчал.
Он отступил, ссутулившись, лицо его за мгновение стало совсем старым.
Дарья грустно кивнула все по ожиданию.
Алена сидела в своей комнате, дверь полуоткрыта. Когда Дарья прошла мимо с чемоданом, девочка подняла глаза, по губам скользнула почти незаметная усмешка победа.
Весь следующий вечер Дарья собирала вещи механически. Сложила платье, что Павел подарил на годовщину, духи, купленные вместе в “Рив Гош”, недочитанную книгу. Складывала одежду медленно, ровняла вещи, старалась ни о чем не думать.
Вечером Дарья сидела на кровати возле чемоданов. Два чемодана все, что осталось от попытки начать новую жизнь.
В восемь она вызвала такси, сама спустила сумки. Лифт гудел беззвучно. Ключи оставила на подносе в прихожей.
Водитель помог погрузить вещи, и машина двинулась по вечерней Москве. Дарья не оглянулась.
Улицы были залиты фонарями и снегом, редкие прохожие спешили к метро. Где-то позади осталась квартира с призраками, Павел с неисполненным горем, Алена с преданной ненавистью.
Дарья смотрела в окно и дышала. Впервые за долгое время свободно.
Было страшно быть одной. Но страшнее жить в доме, где тебя всегда сравнивают с невидимой идеальной женщиной.
Теперь она начинала с чистой страницы. Одна без мужа, без семьи, без иллюзий.
Но хотя бы без бесконечного сравнения с тем, чего никогда не былоОна вышла из такси у подъезда нового дома чужого и потому родного своей новизной. Снег скрипел под каблуками, из окон на первом этаже лился мягкий свет кто-то жарил картошку, кто-то смеялся, звонко хлопали двери. Жизнь кипела вокруг: обыденная, настоящая, свободная.
Дарья остановилась, вслушиваясь. Ее дыхание легко парило в ночном воздухе. Потом она широко улыбнулась себе без сожаления и без злости, с тихой благодарностью за опыт и заотащенную чемоданами свободу.
“Мне не быть чьей-то тенью”, подумала она.
Мимо пролетела снежинка, легла ей на нос, растаяла. Дарья подняла голову, глубоко вдохнула морозную свежесть и с облегчением поняла: впереди столько собственных дней.
Завтра купить хлеб в новой булочной, спросить имя у соседской старушки, развесить на стенах свои фотографии, не чужие. Завтра начнется ее единственная история, в которой не будет ни победителей, ни проигравших, просто женщина, которой не нужно оправдываться или доказывать право на счастье.
Впервые за долгое время в груди стало светло, как от раннего мартовского солнца. И шагнув через темный двор, навстречу огням и снегу, Дарья впервые не оглянулась вовсе только улыбнулась новому, еще неведомому себе миру.
