Мы с мужем приехали в глухую русскую деревню знакомиться с его родителями. Вышла на крыльцо его мать, широкоплечая, щеки алые словно из сказки про боярыню Морозову руки уперев в бока, голос громкий, властный:
Ой, Васенька! Почему не предупредил?! Смотрю, ты не один приехал!
Василий крепко обнял меня, прижал к себе, будто защищая.
Мам, знакомься, это моя жена, Валентина.
Тетя в ситцевом переднике и с натертой чесноком ладонью, шагнула ко мне навстречу глаза прищурила, улыбка во всю ширину лица:
Ну, здравствуй, снохушка!
Три раза, по старинному обычаю, чмокнула меня в обе щеки и лоб. От Клавдии Петровны разило либо свежим хлебом, либо чесноком; в объятия свои она меня с такой силой взяла, что дух сперло, а голова оказалась между двух ее необъятных грудей, пухлых и теплых, как свежевыпеченный каравай.
Рассмотрев меня пристально, с головы до пят, бойко спросила:
А где такую малютку нашёл, Василий?
Да где ещё? хохотнул он. В Питере, в библиотеке. Батя дома?
Соседке с дровами помогает. Проходите, снимайте сапоги только что полы перемыла.
Из сеней выглядывают деревенские мальчишки и девчонки: на чужаков глазели с любопытством. Под окрик матери один бегом понёсся через сугробы до Спиридоновны дотопать, сообщить, что «сын с женой приехал».
В избе тепло. Василий ловко стянул с меня модное пальто, приобретенное на распродаже в городском универмаге, развесил у печки. Мои озябшие ладони он сжал в своих и коснулся щекой:
Моя кормилица! Как тёплая, родная…
В это время на кухне загремели чугуны, зазвенели гранёные стаканы, застучали ложки и глиняные кувшины. Пока Клавдия Петровна нас угощала, я с интересом осматривала избу: в углу образы, на подоконнике яркие занавески, коврики самотканые на полу, возле печки клубится дым, дремлет рыжий кот пронзительных глаз.
Голос Василия донёсся будто издалека:
Мы расписались на прошлой неделе, мама…
Как по мановению волшебной палочки, из кухни появились разносолы: кастрюля с охлаждённым холодцом, тарелка квашеной капусты, домашние помидоры, миска топленого молока с румяной пенкой, пироги с яйцом и зелёным луком… Как же мне вдруг захотелось есть!
Мама, да хватит накладывать, тут еды на неделю! шепнул Василий, разгрызая ломоть ржаного хлеба.
Клавдия Петровна поставила рядом запотевший графин самогона, вытерла руки о фартук:
Вот теперь всё!
Так я и познакомилась со своей свекровью. Мать и сын словно близнецы: волосы смоляные, щеки румяные, только Василий тихий, а мать как внезапный летний ливень: грянет мало не покажется, все окрестные спорщики на ней зубы обломали бы.
Вдруг хлопнула дверь сеней, с улицы ворвался низенький, круглолицый мужичок, в старой стёганой телогрейке.
Вот так дела, леший меня дери! воскликнул он, обнял сына.
Привет, батя!
Руки мой, потом здоровайся! грозно бросила Клавдия Петровна.
Свёкор пожал мне руку: глаза озорные, словно синие сапфиры, рыжая борода, волосы кудрявые, медные полосы вьются.
Здравствуйте, барышня!
Мать! Давай-ка мне тоже щей! крикнул он, стаскивая варежки.
Мы сели за стол подняли гранёные стаканы, пожали друг другу руки. За здоровье, за встречу!
Покончив с первым, я осмелела:
Василий Васильевич, а почему у вас в роду все Василии?
Да всё просто, Валюша! И прадед мой, и дед и отец мастера-печники были. Только вот Васька в токари подался. А печник профессия почётная!
Печь сложить целое искусство! подхватил Василий Васильевич. Красиво положить, без дыма, чтоб хлеб выпекала да семью грела… Не смотри, что щуплый такой печи руками клал, кирпич к кирпичу…
Свекровь гордо добавила:
Васильич у меня всё умеет: избу срубит, баню сложит, печку заложит!
Ба, расскажи, как на сенокосе с кабанами дело было! попросил муж.
Свёкор потрогал бородку, улыбнулся хитровато.
Слушайте, значит! Однажды в июле, лет много назад, поехали на сенокос: бабы, мужики, я с Клавкой. Был у нас “Красуля” корова с выменем до земли, добрая и молочная! Луга широкие, солнце едва поднялось мы уже жнем, густая роса, трава по пояс, косы звенят.
Жарко было невыносимо, комары и оводы кусали без разбора. А в тот год кабаны в лесу расплодились оторваться невозможно.
В обед смотришь все уставшие как собаки. Думаю, ну-ка расшевелю народ: бросаю косу, бегу, ору “Кабаны! Спасайтесь!” И сам на дерево сиганул. Гляжу, все по деревьям полезли!
Ахах, а потом?
Потом только смеху было! Потом, правда, деды с бабами чуть не обзавели меня граблями… Но работа пошла веселее.
Клавдия Петровна с улыбкой легонько шлёпнула мужа по плечу:
Шутник! Вот озорник рыжий!
Батя, расскажи и про настоящего кабана, как на тебя секач налетел!
Это уж действительно случай был… Зимой дело было, я тогда охотился частенько. Говорю Клавке: “Схожу в лес поохочусь”. Взял ружье пошёл.
Шёл, шёл по сугробам один снег да тишина. Сумерки, снегопад… И тут слышу: в кустах хрюкают. Подкрался, выстрелил промахнулся. А там секач, огромный, как бык. Как налетит! Я бегом, сам не помню, как на ёлку влез.
Еле живой был! вставила слово свекровь.
Вот-вот… Кручу-верчу на суку, сердце в пятки ушло. Секач выбился под деревом и стадо вокруг. Всю ночь на ёлке просидел, пока Клавка спасать не пришла.
Всю деревню на уши подняла, пока не нашли! всхлипнула Клавдия Петровна.
Слава Богу, жив остался… А с той поры на охоту больше не хожу.
Ох, батюшки! Страшно…
Да уж, дело житейское…
За чаем Клавдия Петровна предложила угощение:
Валюша, чайку с матрёшкой? Мёд наш, липовый.
Спасибо, с удовольствием!
Из кружки парит душистый настой, дом наполняется уютом. Василий Васильевич снова смеётся, вспоминая:
Ты Валюша, знаешь, как я Клавкину сестру лечил? Прислала она телеграмму: “Ждём, встречайте”. Приехала, жалуется: ноги болят.
Говорю ей лечи пчёлами! Взял повёл к ульям, посадил по пчелке ей на каждую ногу. Крик стоял на всё село хватило! А у неё аллергия… Ноги распухли, ходить не может. Еле откачали.
Вот доктор! засмеялась свекровь.
Слава Богу, у тебя нет аллергии?
Нет, нет… ответила я, жуя свежий мед.
Вскоре за окнами сгущаются сумерки. Свекровь задёрнула шторы в избушке уют, печка потрескивает.
Василий, вам на печке постелить? спрашивает мама.
Да, ма, на печке! Валя, ты не против?
Наоборот!
Печь сложена Васильичем больно гордился своим делом! Тёплая, гладкая согревает и тело, и душу…
Пока я устраивалась на печи, заползали в нос запахи: сухие травы, огонь, тёплый хлеб, овчина. Василий уснул быстро, а мне всё не спится.
Слышу: рядом кто-то тяжело сопит. Домовой? Точно домовой! вспомнилась сказка из детства. Пошептала считалочку: «Домовой, домовой, не обижай меня!»
А утром узнала не домовой это был, а опара, забытая свекровью возле печки до утра.
Ещё не раз мы вернёмся в этот гостеприимный дом: слушать байки, греться у печи, есть домашний хлеб. Но это совсем другая история…
