КОЛОСКИ
Лет двадцать пять тому назад, когда я была ещё зелёная, как молодая берёза, наш участковый терапевт, наплевав на мои протесты, отправил меня в госпиталь мол, не хочешь через силу, пойдёшь по-хорошему. На тот момент мне было двадцать три, а моему мужу, Серёже, двадцать шесть. Серёжа работал инженером на местном заводе, а я доучивалась на третьем курсе университета. В браке мы были уже два года, но до детей пока не дошли распашонки и ползунки не входили в наши амбициозные планы.
Себя я считала идеальной, почти святой женой, в то время как в Серёже каждый день находила всё новые недостатки. Мне казалось, он уделяет больше внимания своей «Яве», чем мне. Меня раздирала уверенность: «Вот уж я-то точно смогу изменить Серёжу, заставлю!». Оказалось это меня надо было менять.
После очередной изматывающей сессии у меня капитально разболелся желудок. Я выглядела и чувствовала себя, мягко говоря, так себе: тошнило, кусок в горло не лез, даже воду пить не могла.
Доченька, произнёс доктор Аркадий Павлович, поправляя очки с толстыми линзами, здоровье береги смолоду, а платье с нову. Не перечь мне, Машенька, тебя надо обследовать и полечить как следует! Всё, сдаюсь, руки умываю, голубушка. Теперь с твоим здоровьем разберутся уважаемые коллеги.
Я всхлипывала и, утирая слёзы, шагала оформляться в стационар.
В палате нас было четверо: две женщин лет пятидесяти, бабушка неопределяемого возраста с платочком в ромашку и я. Бабушку звали Аграфена Тимофеевна, а имена остальных что-то вылетели у меня из головы.
Общаться с кем бы то ни было мне не хотелось совершенно. Обиделась на весь свет, а главным образом на мужа. Ну должен был, думала я, настоять, чтобы меня лечили дома!
Я лежала калачиком на узкой железной койке, вся в слезах и обидах на весь белый свет, мысленно обвиняя всех подряд. Серёжа приносил мне еду супчики, особенно какой-то морской «минтай» на пару.
Машенька, ну хоть попробуй! умолял он. Доктор сказал это прям панацея.
Скорми это подворотским котам, отвечала я, закатывая глаза. Им, правда, и то жалко давать такую гадость.
Серёжа вздыхал и уходил расстроенный. Я, конечно, пыталась уязвить его посильнее, и на каждое посещение отпускала замечания погрубее.
Не приходи больше! регулярно выдавливала я из себя.
Но Серёжа всё равно приходил до и после работы. Еду мне аккуратно оставлял, баночки в ватное одеяло заворачивал чтобы не остыли.
Когда он всё это успевал, ума не приложу. В тот момент мне, конечно, было не до того: обида застилала всё. А ведь сейчас понимаю, бедному Серёже приходилось не сладко.
Лекарства, уколы, капельницы всё было бесполезно. Я сохла на глазах, щеки ввалились, круги под глазами хоть в цирк иди. После обследований поставили диагноз: хронический гастрит. Да мне тогда казалось это прям трагедия масштаба вселенной.
После процедур я утыкалась в холодную стенку, и валялась, страдая. Ко мне почти никто не подходил: от меня исходил такой концентрированный негатив, что им, наверное, можно было радиоприёмники заряжать.
Однажды, когда мои сожительницы в палате ушли переносить ночь дома, мы остались вдвоём с бабушкой Аграфеной.
Не спишь, Машенька? прошептала она.
Не сплю. Живот сводит.
Вот знаешь, доченька, я сюда ложусь трижды в год чисто профилактика. У меня такой же хулиганский гастрит: дома бы справилась без проблем. Ты думаешь, я пришла тебя уму-разуму учить? Неа! Ты же мне себя молодую напомнила, такую же колючую и вредную.
Я невольно развернулась к бабушке и решила послушать. Аграфена Тимофеевна сидела в своей кровати, немножко сгорбленная, в старом халате настоящая былинная героиня, и от неё шло такое тепло, как от печки в январе!
Сколько людей к ней ходили из других палат! Все приходят, жалуются, а она слушает, кивнёт, словцом добрым или шуткой утешит сразу человеку легче.
Перед выпиской, кто банку сгущёнки принесёт, кто лимонад «Буратино» (а это ещё дефицит тогда!), кто печенье или конфеты Аграфена всех благодарит, обнимает крепко, а потом ещё долго глазки утирает платочком.
Супчика бы поела, Машенька, сказала она мне, махнув на мою банку.
По старой привычке хотела съязвить, но послушалась и тут же удивилась: суп вдруг показался вкуснее, чем блюда из ресторана на Арбате! И живот не скрутило, и даже настроение улучшилось.
Машенька, в жизни главное не жрать побольше, а людей уважать, ближних, а особенно мужа. Твой Серёжа ведь любит тебя, не отгоняй его. А теперь слушай, расскажу тебе, откуда у меня в душе такие шишки.
Простите за моё поведение, пробормотала я, даже немного стыдно стало.
Вот послушай, кивнула Аграфена. Родилась я в большой семье, семь детей было у родителей. Один брат, Никитка, от чахотки погиб, сестричка Варя от тифа Папаня на фабрике работал, мама всю округу шила-одевала. Я училась шустро, потом в педагогическое попала учителей для деревень готовили. Вернулась домой, стала учить местных ребятишек. Меня нарасхват пытались посватать, а я носом вертела: этот пастух, этот сапожник да ну!
Мамка всё убеждала: «Потише будь, доча, не хвалися!». А я всё своей дурью занималась. Пока однажды не прислали к нам нового директора школы: Тихон Петрович статный, высокий, хваткий. Все его уважали, он и учил после уроков безвозмездно.
Мы поженились, и мама опять наставляла: не показывай мужу характер, поумерь гордыню. Ну а я, как всегда, делала по-своему
Через три года родилась первая дочь Дуняша, слабенькая, болела. Сердечная болезнь. Дуняша умерла перед самой войной, второй дочери, Оксане, повезло чуть больше копия отца, мастерица, красавица.
В 1933 начался голод. Продукты делили на пайки, ели всё подряд. На день пара картофелин, горсть пшена, луковица и ложка смальца. Всё тщательно завязывалось по мешочкам, чтобы дожить.
За деревней поля сторожили за колосками лазить страшно было, а кушать хотелось так, что по ночам картошка с чёрным хлебом снилась.
Однажды мы с Тихоном решили ночью набрать хоть немного колосков. Крадёмся, собираем, и тут патруль! Прыгнули в кусты сирени, притаились. Пронесло не заметили!
Дома я поняла: юбка-то у меня где-то осталась, на поле! Ну всё, думаю, конец. Найдут арестуют… Горе, слёзы, дети тоже заплакали. Тихон тогда строго так сказал: «Утро вечера мудренее, найду я твою юбку, Милка». И правда, утром притащил. Вот спас!
После этого я мужа слушаться стала, с уважением, по-хорошему. Ну, выжили мы тогда, спустя год война грянула. Тихон ушёл на фронт, я с дочкой одна. Наш посёлок заняли немцы, дом спалили, мою Оксану голос Аграфены дрогнул. Не вынесла она их жестокости Я потом и ребёнка потеряла. Должен был мальчик родиться.
Я приобняла бабушку так и просидели до утра. Когда солнце в окошко заглянуло, она добавила:
В 1943 пришла похоронка Тихон погиб, где похоронен, неизвестно. Я объездила потом всю область, работала в школах, когда вышла на пенсию племянница меня в город забрала. Вот так я иногда и в больничке тут и лечат, и Тане не надоедаю, да и рубли экономлю. Танюша сладкое обожает, набираю ей всегда радуется, будто бриллианты принесла!
Дивилась я тогда сколько же в этой хрупкой женщине сил! Столько всего пережить и не ожесточиться, ещё и другим помогать У меня ведь всё есть муж заботливый, близкие рядом а я всё ворчу.
Пошла я скоро на поправку. Начала есть, боли ушли. Спустя год родился у нас Серёжка, а потом долгожданная дочка Аграфеной назвали.
С тех самых пор будто пелена с глаз у меня спала. Я наконец заметила, какой Серёжа у меня хороший терпеливый, надёжный. Многое в себе изменила, и претензии к нему исчезли.
Когда начинаю на мужа злиться вспоминаю рассказ Аграфены о колосках. Или про себя как Серёжа за мной ухаживал, когда мне худо было. И понимаешь: иногда надо стать добрее к миру и тебе станет легче. Может, и болела тогда по молодости из-за своего характера? Как думаете?
