КОЛОСКИ
Где-то лет двадцать пять тому назад, когда я была еще совсем молодой, зелёной и наивной, участковый врач, вопреки всем моим протестам, определил меня в терапевтическое отделение.
Мне тогда исполнилось двадцать три, а моему мужу, Гене, было двадцать шесть. Гена трудился инженером в конструкторском бюро, а я доучивалась в Московском институте. Женаты были уже два года, но о детях пока не думали подгузники и распашонки не входили в наши тогдашние планы.
Считала себя образцовой женой без особых недостатков, а в Гене каждый день видела всё новые и новые темные пятна. Больше всего мне не нравилось, что он уделяет слишком много времени своему «Яве», а не мне. Я была уверена, что смогу перекроить его под себя, заставить бросить все эти глупости с мотоциклом. Оказалось только казалось. Измениться стоило мне самой.
После изматывающей сессии организм сдался: желудок разболелся так, что не могла ни есть, ни пить.
Дочка, сказал мне седовласый Иннокентий Львович, поправляя на переносице очки в толстой роговой оправе, береги здоровье смолоду, а платье вновь. Не препирайся, Катюша, тебе надо бы хорошенько полечиться. Всё, я умываю руки, а за твое здоровье теперь коллеги отвечают.
Врач протянул мне направление, и я, всхлипывая, отправилась оформляться в палату.
В палате было четыре человека: две женщины лет пятидесяти, старушка в белом ситцевом платочке и я. Старушку звали Аграфена Павловна, имена других уже не запомнила.
Мне совершенно не хотелось ни с кем говорить обида душила меня, особенно на мужа: мне казалось, что Гена хочет меня сплавить и не стал добиваться для меня лечения дома.
Сжавшись на узкой кровати, я лежала, отвернувшись к стене, и мысленно обвиняла всех вокруг.
Забери свои банки и бутылки, не буду это есть! сердилась я на Гену, когда он приносил мне пакеты с едой.
Катюша, да ведь доктор сказал, что отварная рыба теперь тебе полезна, убеждал Гена. Ну хоть разочек попробуй, я ведь старался! Картошки поешь ложечку.
Не проси не хочу, бурчала я в ответ. Корм котам отдай, вряд ли и они станут её есть.
Гена тяжело вздыхал и уходил, а я, чтобы сделать еще больнее, нарочно бросала вслед колкие слова.
Больше не приходи, сквозь слёзы твердила я.
Но Гена всё равно навещал меня: до и после работы, каждый день. Утром на тумбочке всегда стояла еда, сваренная его руками. Банки он заворачивал в байковое одеяло чтобы не остыли и я ела хоть иногда тёплое. Но я тогда не ценила ни его терпения, ни его заботы.
Таблетки и уколы помогали плохо. Я слабела на глазах худела, под глазами появились тени. Обследовали вдоль и поперёк, диагноз хронический гастрит. Да, сейчас смешно, но для меня это стала настоящая проверка.
После того, как принимала всё предписанное, лежала на скрипучей кровати и смотрела в потолок. Ко мне никто не подходил излучала один сплошной негатив. Понимала это, однако ничего не могла с собой поделать.
Однажды женщины из палаты ушли по домам, и мы с Аграфеной Павловной остались одни.
Не спишь, Катюша? спросила она тихо.
Нет, живот болит, проворчала я и повернулась к стене.
А вот знаешь, Катенька, я сюда уже третий раз в этом году ложусь для профилактики, сказала она. У меня такой же гастрит, что и у тебя. Дома бы могла остаться, но тут проще.
Будете меня учить жизни или правильному питанию? раздраженно шипела я. Я сама всё знаю.
Ты не поняла меня, дочка, вздохнула она. Я и сама в молодости была резкой. Похожа ты на меня лет пятьдесят назад.
Я невольно прислушалась к её голосу и наконец посмотрела на Аграфену Павловну. Маленькая, согбенная, крохотная, с голубыми, лучистыми глазами от неё исходило удивительное тепло.
Я вдруг вспомнила, что к ней всегда кто-то заходил: и женщины, и больничный персонал. Увлечённо рассказывали ей о своём, она слушала внимательно, согласно кивала, что-то тихо советовала, и уходили люди уже не такими, как пришли чаще с улыбкой.
Перед выпиской ей приносили дары кто печенье, кто бутылочку кефира, кто коробочку редкого зефира. Аграфена Павловна каждому благодарно улыбалась, обнимала, вытирая глаза платочком.
Катенька, если хочешь, расскажу тебе один случай из своей жизни, вдруг сказала она.
Я смотрела в её глаза в них была печаль и какая-то особая доброта. Мне стало неловко за свой капризный нрав.
Простите меня, Аграфена Павловна, ответила я. Очень хочу послушать.
Поешь супчику с фрикадельками, указала она на баночку.
Я послушно взяла ложку. Хотела было поморщиться, как обычно, но сдержалась. Первый глоток согрел меня, живот притих. Я съела полбанки и мне даже понравилось!
Ну вот, ешь-ешь, сказала она. Не спеши, желудок твой обижен. Теперь будешь кушать понемногу и часто. И мужа больше зря не терзай любит он тебя. Учись уважать. А теперь о себе расскажу, как обещала.
Аграфена Павловна допила чай и принялась за сухарик.
Родилась я в деревне под Ярославлем, начала она. У нас было семеро детей. Старший брат Игнатий умер от чахотки, младшенькая Марфута сгорела от тифа. Отец трудился на лесопилке, мать шила на всех округу.
Я читала много, училась легко. После школы поступила в педагогическое училище, стала учительницей и вернулась в родные края. Женихи в доме были частыми гостями, но всем им я отказывала.
Нет, мама, не выйду ни за конюха Федьку, ни за пастуха Богдана, ни за баяниста Назара. Кто я с ними буду? Жена мужичка с грязными руками? Лучше всю жизнь одна, чем так!
Мама с отцом качали головой, но меня переубедить не могли.
А однажды прислали в нашу деревню молодого директора школы Михаил Евграфович. Высокий, статный, голубоглазый. Сердце моё заполнил с первого взгляда. Детки его обожали: был добр, терпелив, помогал после уроков. Вскоре мы поженились.
Мама предупреждала:
Милочка, характер свой не показывай, береги мужчину, не зазнавайся, он человек хороший.
Но я всё равно делала по-своему.
Жили вместе, работали в школе. Три года спустя у нас родилась дочь Вера. Девочка была хилой, с пороком сердца. Её не стало в одиннадцать лет, как раз перед войной. Вторая дочка, Надежда, копия отца. И умница, и красавица.
Михаил часто ездил в город, привозил мне отрезы тканей, мама шила модные вещи, я щеголяла ими в посёлке. Но вечно была недовольна: то слишком яркая блузка, то цвет не тот, то шерсть не та.
А в тридцать третьем пришёл голод. Все продукты мы делили по дням. На сутки пара картошек, горсть крупы, луковка, немного подсолнуха или дынных семечек, ложка сала и стакан ржаной муки. Всё прятали да экономили, иначе бы умерли, как многие вокруг.
За деревней было поле с пшеницей, охраняли его круглосуточно. Соблазн собрать хоть горсть колосков изводил. Страшно было, поймают на нары.
Однажды с мужем ночью пошли за колосками. Сил уже не было смотреть, как дети голодают. Пошли, прятались, собирали, как вдруг топот копыт! Объездчик! Припали на другой стороне поля в кусты. Слава Богу, не заметил нас.
Пришли домой ни с чем. Дома я заметила, что юбки нет: похудела сильно, соскочила, когда высыпала колоски. Сердце в пятки ушло, чуть с ума не сошла вдруг найдут в поле юбку, узнают, посадят!
Заплакала горько, дети за мной увязали ревём все вместе. Прощалась с ними, видела себя на тюремной койке, а их сиротами.
Хватит плакать! строго сказал Михаил. Спать быстро! Рассветёт я поищу юбку.
Я не спала всю ночь, готова была сгореть со стыда и страха. Утром Михаил принёс юбку. Спас.
С тех пор иначе к мужу относиться стала. Сдерживала язык, ценила каждого дня.
А что было дальше? прошептала я.
Дальше… С голоду не умерли, выстояли. Потом война началась. Михаил ушёл на фронт. Я осталась одна с Надеждой. Фашисты дошли до нашего посёлка, за отказ сотрудничать сожгли наш дом. Дочку… Издевались. Надя не пережила, умерла, а я была беременна, потеряла ребёнка…
Ни разу так горько я не слышала женских слёз, как той ночью. Я обняла Аграфену Павловну, мы так просидели до рассвета.
Когда солнце разогнало ночную тьму, она сказала:
В сорок третьем пришла похоронка на Михаила пропал без вести, предположительно убит. Где похоронен неведомо. После войны была я в десятках деревень, работала по школам, жила где придётся. Потом на пенсию ушла, племянница в Волгоград забрала в однокомнатную квартиру. А в больницу периодически ложусь и здоровье поправлю, и Тамаре меньше мешаю, и пенсию экономлю, чтоб ей шоколадку купить… Она радуется, как девчонка, будто золото ей дарю, а сама просит не тратиться.
Я смотрела на эту измученную женщину и не понимала откуда столько доброты, терпения, житейской мудрости? Столько вынесла, а осталась светлым человеком, людям помогает. А я? Постоянно недовольна, а у меня всё есть: муж любимый, семья жива и здорова.
Шло время, я шла на поправку. Начала есть, прошли боли. Через год у нас с Геной появился сынок Антипушка, еще через четыре года долгожданная дочка. Назвали её Аграфена.
С тех пор, будто мне пелена с глаз спала. Я наконец-то увидела, какой у меня замечательный Гена: заботливый, золотые руки, терпеливый. Многое пришлось пересмотреть, изменить свои взгляды и претензии.
Теперь, когда начинаю сердиться на мужа, снова и снова вспоминаю рассказ Аграфены Павловны о колосках. И как мой Гена, не глядя на моё нытьё, каждый день приносил мне еду и заботу, когда я сама себя жалела и никого не хотела видеть.
А когда стала делать добрые дела, помогать окружающим, по-настоящему почувствовала себя счастливой. Думаю не от злого ли нрава болела я тогда? Как считаете?
