Алевтина, двенадцать лет заботившаяся о бабушке, но одна просьба перевернула всё
Это история из нашей семьи, которая до сих пор не даёт мне покоя. Речь о моей двоюродной сестре Але. Доброй, работящей, отзывчивой, она все эти годы после работы шла к бабушке — Вере Филипповне. Убирала, носила продукты, драила окна до прозрачности, скребла плиту, стирала простыни в тазу, слушала ворчание, разминала ноги, когда та жаловалась на тяжесть. Без единого упрёка. Просто потому, что когда-то именно Вера Филипповна растила её, пока родная мать пропадала на работе и возилась с младшим братом.
Аля всегда считала бабушку самым родным человеком. Та научила её жарить котлеты с луком, водила в цирк, помогала с задачками и утешала, когда в школе дразнили. Аля выросла, устроилась в сберкассу, родила дочку, а бабушка оставалась её опорой. И когда Вера Филипповна стала слабеть — давление, забывчивость, ноги не слушались — Аля взяла всё на себя. Сама. Без напоминаний. Счётчики — Аля. Аптека — Аля. Уколы — Аля. А у Веры Филипповны была дочь — мать Али. У той — своя трёшка, зарплата в газовой компании, машина, но за двенадцать лет она ни разу не принесла даже кастрюльку щей.
Недавно Алю сократили. Без предупреждения, как это обычно бывает. Накопления быстро кончились, и она поняла — ипотеку не одобрят. Тогда впервые в жизни она заговорила о том, от чего у неё дрожали руки. Пришла в воскресенье, как всегда, вымыла пол, развесила бельё, заварила бабушке липу. Потом села рядом и тихо, как могла, сказала:
— Бабуль, я не претендую… Но, может, оформишь квартиру на меня? Не сейчас, просто… На будущее. Ты же знаешь, как я тебя люблю. Не хочу с ребёнком по углам скитаться. Я ведь для тебя как родная…
Ответ бабушки был резким, будто удар топора:
— Нет, Аля. Квартира достанется дочери. Твоей матери. Как положено. А там — пусть сама решает.
Аля даже не ответила. Горло перехватило, а в ушах загудело. Будто все эти годы заботы, все вымытые полы и борщи с чесноком ничего не значили. Будто их и не было.
Она ушла, не прощаясь. Прошли дни, а она так и не смогла вернуться. Сидит дома, смотрит в стену и спрашивает меня:
— Я же ничего не просила все эти годы. Разве я не заслужила? Разве плохо хотеть крышу над головой для дочки? Почему бабушка, которая меня так любила, вдруг увидела в этом корысть?
А я — не знаю, что ответить. Я знаю Веру Филипповну с детства. Женщина твёрдая, с правилами. Для неё порядок — закон. Кто бы ни ухаживал — квартира должна отойти «по крови», дочери. А всё остальное, по её словам, «обычный человеческий долг», а не сделка.
Но разве любовь измеряется родством? Разве не тот достоин благодарности, кто был рядом? Кто молча делал, просто потому что любил?
Теперь Аля не знает, как с бабушкой быть. Не хочет обижать, но и делать вид, что ничего не случилось — не может. Душа болит. Она чувствует себя преданной.
Я никого не оправдываю. Но, думаю, старики иногда просто боятся. Боятся признать, что дочь им уже не близка, а внучка — роднее. Боятся, что одна подпись расколет семью. Боятся перемен. Может, Вера Филипповна просто защищается.
А Аля… Аля по-прежнему варит щи. Только теперь — для дочки. И учит её благодарности. Потому что неблагодарность — больнее любого ножа.
