Двенадцать лет заботы, и одна просьба перечеркнула всё…
Это история о моей двоюродной сестре — Алине. Доброй, терпеливой, с сердцем, открытым для близких. Все эти годы после работы она шла не домой, а к бабушке — Вере Степановне. Вымыть полы, принести продукты, выбить ковры, выслушать жалобы на здоровье, помассировать ноги, когда те отекали от возраста. Без возражений, без упрёков. Потому что когда-то именно Вера Степановна заменила ей мать, слишком занятую младшим братом и карьерой.
Бабушка была для Алины всем. Она научила её печь блины с хрустящей корочкой, водила в кукольный театр, когда мать некогда было, сидела с ней над задачками и шептала: «Ты у меня умница», если в школе дразнили. Алина выросла, устроилась в бухгалтерию, родила дочку, но бабушка оставалась её опорой. Когда же Вера Степановна начала слабеть — давление скакало, ноги не держали, в глазах путались лица, — именно Алина взяла на себя всё. Лекарства — Алина. Квитанции — Алина. Уколы — Алина.
А у Веры Степановны была дочь — мать Алины. Своя квартира, зарплата в евро, машина. Но за двенадцать лет она не принесла ни тарелки щей, ни баночки варенья.
Недавно Алину сократили. Без предупреждения, как часто бывает. Деньги таяли, перспектив не было, и тогда, впервые за всю жизнь, она заговорила. Руки дрожали, голос предательски срывался. Она пришла в воскресенье, как всегда: вымыла посуду, развесила бельё, заварила бабушке ромашку. Потом села рядом и тихо сказала:
— Бабуль, я ничего не требую. Но, может, оформишь квартиру на меня? Хотя бы на будущее. Ты же знаешь, как я тебя люблю. Не хочу с ребёнком по съёмным углам скитаться. Я для тебя как родная…
Ответ был острым, как зимний ветер.
— Нет, Алина. Квартира достанется дочери. Твоей матери. Как положено. А там — пусть сама решает.
Горло сжалось, в висках застучало. Словно все эти годы — вымытые полы, сковородки до блеска, ночи у постели — просто исчезли. Никому не нужные.
Она ушла, не простившись. Неделю не может заставить себя переступить бабушкин порог. Сидит, смотрит в стену и спрашивает:
— Я же ничего не просила все эти годы. Разве я не заслужила хоть немного уверенности? Разве так ужасно — хотеть крышу над головой для дочки? Почему бабушка, которая всегда меня любила, вдруг увидела в этом корысть?
А я… я не знаю, что ответить. Я знаю Веру Степановну с пелёнок. Железная женщина, для которой «как положено» — закон. Квартира — дочери, по крови. А забота? Это «так надо», долг, а не расчёт.
Но разве любовь меряется родословной? Разве не важнее тот, кто был рядом, а не тот, кто просто родился раньше?
Теперь Алина не знает, как смотреть бабушке в глаза. Не хочет обижать, но и играть в «ничего не случилось» не может. Душа болит. Она чувствует себя обманутой.
Я не сужу никого. Но, может, старики просто боятся. Признать, что дочь стала чужой, а внучка — роднее. Испугаться, что одна бумага расколет семью. Упереться в привычное, как в щит.
А Алина… Алина по-прежнему варит суп. Только теперь — для дочки. И учит её помнить добро. Потому что чёрная неблагодарность оставляет раны глубже, чем нож.
