Все снимали умирающего мальчика, но только байкер попытался его спасти
Старый мотогонщик начал делать мальчишке искусственное дыхание, пока остальные лишь снимали на телефоны, слишком испуганные, чтобы помочь. Я сидела в машине, онемев, наблюдая, как этот седобородый мужчина за семьдесят в потрёпанной косухе давит на грудь подростка, а вокруг только камеры в дрожащих руках.
Мать мальчика кричала, молила Бога, умоляла кого угодно, но сдвинулся с места лишь байкер. Кровь с его собственных ран капала на белую футболку парня, пока тот считал ритмичные нажатия хриплым голосом, грубее щебня под колёсами.
Скорая приедет лишь через восемь минут. Губы мальчика посинели. И тогда байкер сделал то, чего я никогда не видела, то, что преследовало бы всех очевидцев.
Он запел.
Не инструкции по реанимации. Не молитвы. Он пел «Очи чёрные» с надтреснутым акцентом, не прекращая давить на юную грудь, слёзы смешиваясь с сединой в бороде.
Вся парковка замерла, слышен был лишь его голос и ритм нажатий. Тридцать раз. Два вдоха. Тридцать раз. Два вдоха. *«Очи чёрные, очи страстные»*
Мальчика сбил пьяный водитель, когда тот шёл в «Пятёрочку». Байкер первым бросился к нему, швырнув свой «Урал», чтобы избежать столкновения с той же машиной. Пока остальные звонили в «112» и держались подальше, он полз по асфальту, пока не дотянулся до парня.
«Держись, сынок», повторял он между куплетами. «Мой внук твоего возраста. Держись сейчас». Но у него не получалось…
Меня зовут Анастасия Волкова, и я была одной из сорока семи людей, видевших, как Виктор «Косой» Соколов спасал жизнь в тот день. Но больше того я увидела цену, которую он заплатил за это чудо, о котором никто не говорит, когда перепощивают историю в соцсетях.
Я видела его в городе годами. Трудно не заметить старого байкера с гвоздиками на шлеме и мотоциклом, ревущим, как гром. Владельцы магазинов напрягались, когда он парковался. Матери прижимали детей. Предрассудки срабатывали автоматически. Седая борода и косуха для многих это значило «опасность».
Тот вторник опроверг все предположения.
Я в машине листала телефон, когда услышала удар. Лязг металла о тело. Визг тормозов. И затем рёв «Урала», резко заглохший, когда Косой бросил его на асфальт, искры посыпались от скользящего по земле хрома.
Парень как позже узнали, Артём Лазарев был в форме «Пятёрочки», вероятно, опаздывал на смену. Грузовик пьяницы отбросил его на шесть метров. Он упал, как сломанная кукла, конечности под неестественными углами, кровь растекалась под головой.
Все вышли из машин, образовав круг. Телефоны поднялись мгновенно. Но никто не дотронулся до мальчика. Никто не знал, что делать. Его мать возникла из ниоткуда, выронив пакеты с продуктами, яблоки покатились по парковке, пока она падала перед ним на колени.
«Помогите!» кричала она. «Кто-нибудь, помогите ему!»
И тогда Косой шагнул вперёд. Он истекал кровью от падения, левая рука висела неестественно, раны просвечивали сквозь разорванную куртку. Но он дополз до Артёма без колебаний, ища пульс дрожащими пальцами.
«Нет сердцебиения», объявил он, тут же начиная массаж. «Пусть кто-то считает. Моя левая рука раздроблена».
Никто не двинулся помочь. Только снимали.
Так Косой считал сам, давил одной рукой, вдувал жизнь в неподвижные лёгкие, пока остальные стояли, бесполезные, как статуи.
«Раз, два, три» Его голос был твёрдым, несмотря на боль. Профессиональным. Будто он делал это раньше.
Позже я узнала так и было. Виктор Соколов был военврачом в Афганистане. Спас семнадцать человек в одной засаде, получил медаль, о которой не упоминал. Вернулся домой под протесты, найдя братство в мотоклубе, который понимал, что у него отняла война.
Но в тот день я видела лишь старого байкера, отказывающегося отпустить подростка в небытие.
Через четыре минуты вечность в реанимации Косой начал слабеть. Его рабочая рука дрожала. Пот смешивался с кровью на лице. И тогда он запел «Очи чёрные» песню, которой научила его бабушка, ту, что он напевал, спасая жизни в афганских песках сорок лет назад.
*«Очи чёрные, очи жгучие»*
Что-то в этом надломленном голосе пробудило толпу. Женщина в медицинской форме шагнула вперёд, сменив его, когда силы Косого иссякли. Рабочий опустился рядом, готовый подхватить. Мать сжала руку сына, подхватывая песню, которую не знала.
*«Очи страстные, очи чудные»*
Вся парковка пела. Сорок семь незнакомцев, объединённых отчаянной колыбельной байкера. Даже те, кто смеялся над ним раньше. Даже офисник, жаловавшийся на шум мотоцикла. Даже я женщина, сжимавшая сумку, когда он проезжал мимо.
Шесть минут. Семь. Косой не переставал дышать за мальчика, хотя его собственное дыхание стало прерывистым. Женщина в униформе Люда, медсестра не на смене делала массаж с механической точностью.
Восемь минут. Взгляд Косого помутнел. Меня охватил ужас он тоже умирал. Внутренние травмы от падения добирались до него. Но он продолжал вдыхать воздух в Артёма, продолжал петь между вдохами.
Наконец на парковку ворвались сирены. Парамедики сменили их свежими руками и кислородом. Они попытались помочь Косому, но он отмахнулся.
«Сначала парень», прохрипел он. «Я в порядке».
Он не был в порядке. Это видел любой. Он бледнел под загаром, дыхание хрипело. Но он остался на коленях в собственной крови, наблюдая, всё ещё напевая этот чёртов романс.
И тогда чудо из чудес Артём вздохнул.
Слабо, едва заметно, но это было. Его погрузили в скорую, мать вскочила следом, но не раньше, чем дрожащей рукой коснулась лица К
