Мать впервые переступила порог восьмиэтажного особняка своего сына, но одно слово невестки заставило её разрыдать и в полночь броситься обратно в деревню. «Сынок, я тебя люблю, но здесь мне не место».
Елена Ивановна жила в скромной соломенной избушке на берегу Волги, в Тверской области, где ночи наполнялись стрекотанием сверчков и шепотом воды. В свои семьдесят три года она ещё встаёт до рассвета, чтобы полить маленький огород из перцев и помидоров, и кормит несколько оставшихся кур. Жизнь её простая, уединённая, но пропитана воспоминаниями, которые держат её в тонусе.
Её муж, Николай Петрович, ушёл из жизни десятки лет назад, а единственный сын, Дмитрий, был для неё всем. Сын был одарённым, трудолюбивым, гордостью всей деревни. Когда он получил стипендию в МГУ и уехал в Москву, все говорили, что он поднимется высоко. Поднялся так высоко, что потерялся.
Десять долгих лет Елена Ивановна получала лишь изредка звонок на Рождество и случайный перевод в рублях, который она почти не открывала. Всё остальное она знала из слухов деревенских:
Говорят, Дмитрий теперь бизнесмен, ты слышала?
Живёт в огромном доме, как в журналах.
Въезжает новенькие машины, представляешь!
Елена Ивановна улыбалась и отвечала одно и то же:
Этого мне достаточно. Пусть будет счастливо.
Но каждую ночь, перед тем как задуть масляную лампу, она держала в руках старую фотографию Дмитрия, когда ему было восемь, в грязи, но с широкой улыбкой, и нежно её целовала.
Однажды, когда над полем моросил лёгкий дождик, перед избушкой остановилась чёрная «молотка» блестящий, как городской зверь, внедорожник. Из него вышел Дмитрий, почти неузнаваемый: итальянский костюм, часы, стоящие дороже всех её огородных культур, волосы, уложенные безупречно. А глаза
Глаза у него были пусты.
Мамочка, произнёс он, едва держась на коленях, прости меня. Не стоило оставлять тебя здесь. Хочу, чтобы ты жила со мной. У меня огромный, уютный дом ты заслуживаешь покоя.
Елена Ивановна почувствовала, как слёзы текут без остановки.
Ох, сынок я и ничего не просила
Вот именно, мамочка, сказал он, взяв её за руки. Поехали сегодня. Пойдём!
Дмитрий настойчиво уговаривал её, и она согласилась. Схватила три комплекта одежды, старую фотографию и небольшую деревянную коробочку с последними письмами мужа.
В пути в Москву она смотрела в окно, как ребёнок, потерявшийся в лабиринте: огни, высотные строения, постоянный гул мир, который стал ей всё более чужим.
Дом Дмитрия в Хамовниках оказался настоящим чудовищем роскоши: восемь этажей, бесконечные окна и вестибюль, будто из музея. Но больше всего Елену Ивановну поразил холодный взгляд невестки, Аglайи.
Высокая, элегантная, безупречно накрасленная но с выражением, которое ничего не скрывало.
Никакой радости.
Никакого приветствия.
Только неуклюжая терпимость.
Первый ужин прошёл в бесконечной тишине. Аglайа почти не отрывала взгляда от смартфона. Дмитрий болтал о контрактах, клиентах, поездках, но каждый раз, когда жена бросала на него взгляд, он замолкал.
Чтото было странным. Чтото тёмным.
Елена Ивановна почувствовала узелок в желудке.
Это был не тот Дмитрий, которого она вырастила.
После ужина, когда Дмитрий принимал «экстренный» видеозвонок, Аglайа подошла неожиданно. Шагала лёгкими, измеренными шагами, как пантерка в роскошном салоне. Остановилась прямо перед Еленой Ивановной.
Её лицо, освещённое тёплым светом столовой, было красивым.
Но голос
Её голос был лезвием льда.
Простите, уважаемая Елена Ивановна, сказала она с улыбкой, такой фальшивой, что больно смотреть, мне нужно задать вам один вопрос.
Елена Ивановна, наивная, ответила улыбкой.
Конечно, дорогая, спрашивай.
Аglайа наклонила голову, будто оценивая бракованный товар. Затем, с абсолютно нейтральным тоном, произнесла:
Елена Ивановна ощутила удар в груди.
Это была не вопрос.
Это было приговор.
Дмитрий уже не может нести дополнительные расходы. У него их и так хватает. Мне лишь нужно знать, как долго вы планируете оставаться чтобы мы могли всё спланировать.
Слово «спланировать» прозвучало, как яд.
Как будто присутствие пожилой матери это логистическая проблема.
Препятствие.
И тогда Елена Ивановна поняла страшную правду:
Её не пригласили жить туда.
Её лишь термопасно терпели.
Едва ли.
Дмитрий, её мальчик, тот же ребёнок, который босиком бегал по полям теперь был под контролем, под давлением, возможно, даже в манипуляции. Она увидела это в его глазах за ужином.
Он хотел, чтобы она была рядом.
Но Аglайа нет.
В этом доме было ясно, кто держит кёрш.
Той ночью Елена Ивановна не сомкнула глаза.
Она прошлась по огромному дому: блестящие этажи, современное искусство, холодные статуи Жизни там не было.
Любви не было.
Только фасад.
Только расчёты.
Когда всё утихло, она собрала свои вещи. Положила в коробку фотографию Дмитрия в детстве, погладила её на мгновение. Затем, дрожащим от лет, написала записку:
«Спасибо, сынок, что вспомнил обо мне.
Твой дом прекрасен, но не дом для старой такой, как я.
Я возвращаюсь туда, где свободна, где могу дышать.
В мою соломенную избушку, где я ещё знаю, кто я.»
Осторожно открыла дверь, будто боясь разбудить его.
Один последний взгляд на огромный особняк.
И ушла.
Босиком.
Одинокой.
Но с миром, который никакой мрамор не смог бы подарить.
На рассвете Дмитрий нашёл записку.
И чтото в нём сломалось.
Он бросился к двери, отчаявшись, звал маму, как в детстве.
Но Елена Ивановна уже шла к деревне, с высоко поднятой головой и свободным сердцем.
