Кладовка и гаммы
Я полез в кладовку не чтобы искать прошлое, а чтобы достать банку солёных огурцов для винегрета. На верхней полке, за коробкой с ёлочными игрушками, торчал угол старого чехла, который, казалось, давно должен был исчезнуть из нашей квартиры. Ткань стала почти чёрной, молния заедала. Я осторожно потянул, и из глубины выехал длинный, узкий силуэт футляр скрипки.
Банку я поставил на табурет рядом с дверью, чтобы не забыть, и на корточках присел, будто так вестись проще не торопиться с решениями. Молния пошла только с третьей попытки. Внутри лежала скрипка. Лак облупился, струны обвисли, смычок был похож на старую метлу. Но форму я сразу узнал, и внутри как будто щёлкнул выключатель.
Я вспомнил, как в девятом классе носил эту скрипку через весь район и стеснялся казалось, смешно выгляжу. Потом был техникум, работа, свадьба, и однажды я просто перестал ходить в музыкалку, потому что времени не хватало спешил жить иначе. Скрипку сперва отвёз родителям, потом при очередном переезде она оказалась со мной… и теперь лежала тут, среди пакетов и коробок, не обиженная, просто забытая.
Я взял инструмент осторожно, словно он мог рассыпаться. Древесина казалась чуть тёплой, хотя в кладовке было прохладно. Пальцы сами нашли гриф, но тут же стало неловко: рука будто забыла, как держать, словно этот инструмент чужой.
На кухне кипела вода. Я закрыл дверцу кладовки, но футляр убирать не стал поставил его в коридоре, у стены, пошёл выключать плиту. Салат можно сделать и без огурцов, вдруг заметил я, оправдываясь.
Вечером, когда вся посуда была убрана, а на столе осталась только тарелка с хлебной крошкой, я занёс футляр в комнату. Жена сидела перед телевизором и щёлкала каналы, особо не слушая. Она посмотрела на меня чуть удивлённо.
Что там found? по-русски это: Что там нашёл?
Скрипку, сказал я и сам удивился, как спокойно это прозвучало.
Ну надо же она ещё живая? улыбнулась она домашней, знакомой иронией.
Сейчас проверю, ответил я.
Я раскрыл футляр на диване, подложив старое полотенце, чтобы не поцарапать обивку. Достал скрипку, смычок, затёртую коробочку с канифолью. Канифоль вся потрескалась, как лёд на мартовской луже. Провёл по ней смычком, ворсинки едва задели поверхность.
Настраивать отдельная пытка. Колки тугие, струны скрипят, одна сразу сорвалась и ударила по пальцу. Тихонько выругался, чтобы соседей не взбудоражить. Жена фыркнула.
Может, в мастерскую лучше отнести? спросила она.
Может, признал я, чувствуя обиду не на неё, а на себя даже настроить не могу.
На телефоне нашёл приложение с тюнером, положил его на журнальный столик. Стрелка скачет, буквы меняются. Вертел колки, слушал, как звук то исчезает, то становится режущим. Плечо затекло, пальцы устали.
Когда наконец струны перестали гудеть, как провода на ветру, я поднял скрипку к подбородку. Подбородник холодный, вдруг кажется кожа на шее стала тоньше. Пытался выпрямиться, как учили, но спина протестует. Усмехнулся сам себе.
Что, концерт? спросила жена, не глядя на экран.
Для тебя, говорю. Держись!
Первый звук прозвучал так, что я сам вздрогнул не нота, а стон. Смычок дрожит, рука не держит линию. Остановился, вдохнул и попробовал снова. Чуть лучше, но всё равно стыдно.
Но стыд взрослый, не подростковый тогда казалось, будто весь мир смотрит. А тут только стены, жена и свои пальцы, словно чужие.
Пробежал открытые струны как в детстве, медленно, считая внутри. Потом гамму ре мажор: пальцы на левой руке путаются, не помню, где второй, где третий… Пальцы теперь толще, а подушечки не попадают. Кожа на кончиках слишком мягкая, нет той маленькой боли, какой была раньше.
Ничего, неожиданно сказала жена. Ну, не сразу же.
Я кивнул, хоть не уверен: ей ли это “ничего”, себе или скрипке?
На следующее утро пошёл в мастерскую возле метро. Не романтика: стеклянная дверь, стойка, стены украшены гитарами и скрипками, пахнет лаком и пылью. Мастер молодой парень с серьгой в ухе взял скрипку уверенней, чем я свой бумажник.
Струны поменять сто процентов. Колки смажем, подставку поправим. Смычок лучше перетянуть, но это уже дороже, сказал он.
Слово “дороже” заставило напрячься. В голове коммуналка, лекарства, подарок внучке. Хотел было сказать: “Ладно, не надо,” но вместо этого выбрал:
А если пока только струны и подставку?
Можно, будет работать.
Оставил скрипку, получил квитанцию, спрятал в портмоне. Выйдя на улицу, почувствовал себя так, словно отдал в ремонт не вещь кусочек себя, который должны починить.
Дома открыл ноутбук, набрал: “уроки скрипки для взрослых”. Даже улыбнулся формулировке: для взрослых! Как будто мы отдельная порода и нам надо медленнее и спокойнее. Просмотрел объявления: кто-то обещал “результат за месяц”, кто-то “индивидуальный подход”. Захлопнул окно от обещаний стало тревожно, потом снова открыл и написал коротко женщине-преподавателю недалеко от нас: “Здравствуйте. Мне 54. Хочу вспомнить, возможно ли?”
Тут же пожалел хотелось удалить, будто признался в слабости. Но сообщение уже ушло.
Вечером пришёл сын. Зашёл на кухню, поцеловал в щёку, спросил, как дела. Я поставил чайник, достал печенье. Он заметил футляр в углу.
Это что, скрипка? искренне удивился.
Ага. Думаю попробовать
Пап, ты серьёзно? он улыбнулся, не насмешливо, а растерянно. Ты же ну, давно.
Давно, вот и хочу.
Сын покрутил печенье между пальцами.
А зачем тебе? Ты ведь и так устаёшь.
Я почувствовал, как внутри привычно закипает желание оправдаться доказать, объяснить, за что имею право. Но объяснения звучали бы жалко.
Просто хочу, честно признался.
Он посмотрел внимательно, словно впервые увидел во мне не только отца, но мужчину, у которого есть желания.
Ну ладно, сказал он. Только не напрягайся сильно, и соседей жалко…
Я рассмеялся:
Соседи переживут. Днём играть буду.
Когда сын ушёл, почувствовал облегчение. Не потому что разрешил потому что не пришлось оправдываться.
Через пару дней забрал скрипку из мастерской. Струны как новые, подставка стоит ровно. Мастер показал, как натягивать струны, как хранить.
Только не оставляйте у батареи и в чехле держите, сказал он.
Я кивнул, будто ученик. Дома поставил футляр на стул, открыл и минуту просто смотрел боялся снова испортить.
Первое упражнение выбрал простейшее: длинные смычки на открытых струнах. В детстве это казалось скучной каторгой, теперь спасением. Ни оценки, ни мелодии: только звук, попытка выровнять.
Через десять минут затекло плечо, через пятнадцать шея. Положил скрипку, закрыл футляр, внутри вспыхнула злость на тело, возраст, на то, что всё так тяжело даётся.
Налил воды, сел у окна. На площадке орали подростки, катались на самокатах. Завидовал не их молодости, а бесстыдству: падают, встают, заново начинают, никто не думает, что поздно учиться держать равновесие.
Вернулся в комнату, раскрыл футляр снова не потому что надо, а потому что не хотел заканчивать на злости.
Ответ от преподавательницы пришёл вечером: “Здравствуйте! Конечно можно. Приходите, начнём с постановки, простых упражнений. Возраст не помеха, но нужно терпение.” Прочитал два раза. “Терпение” честное, оттого стало спокойнее.
На первый урок ехал с футляром в руках, как с чем-то важным и хрупким. В метро оглядывались, кто-то улыбался подумал: пусть, пусть смотрят.
Преподавательница невысокая женщина лет сорока, стрижка короткая, взгляд внимательный. В комнате пианино, на полках ноты, на стуле детская скрипка.
Давайте посмотрим, сказала она, попросила взять инструмент.
Взял сразу ясно: держу неправильно. Плечо предательски приподнимается, подбородок прижимает, кисть деревянная.
Всё нормально, сказала она. Вы же давно не играли. Сначала просто постоим, почувствуйте, что скрипка не враг.
Стал смешно и неловко в 54 учиться держать скрипку. Но в этом ощущении есть освобождение: от тебя никто не требует быть хорошим, только присутствовать.
После урока дрожали руки, как после физкультуры. Преподавательница дала расписание: каждый день десять минут открытых струн, потом гамма, не больше. “Лучше меньше, но регулярно.”
Дома жена спросила:
Ну как?
Тяжело, честно ответил я. Но неплохо.
Ты доволен?
Я задумался. “Доволен” не то слово, но тревожно, немного смешно, немного светло
Да, сказал я. Как будто руки снова работают, не только для быта.
Неделю спустя решился сыграть маленькую мелодию, которую помнил из детства. Ноты нашёл в интернете, распечатал на работе, спрятал в папку, чтобы коллеги не спрашивали. Дома поставил листы на книжную горку, устроив импровизированный пюпитр.
Звук неровный, смычок иногда задевал соседнюю струну, пальцы промахивались. Останавливался, начинал заново. Однажды жена заглянула в комнату.
Красиво, осторожно сказала она, будто боялась спугнуть.
Не ври!
Не вру Просто узнаваемо.
Я улыбнулся. Узнаваемо почти комплимент.
В выходные приехала внучка ей шесть лет, сразу заметила футляр.
Дедушка, это что?
Скрипка.
Ты умеешь?
Хотел сказать: “Когда-то”. Но для неё есть только сейчас.
Учусь, ответил.
Она села на диван, сложила руки на коленках, как на утреннике:
Сыграй!
Я ощутил, как внутри всё сжалось перед ребёнком играть почему-то страшнее: у них слух честный.
Ну, ладно, сказал я и взял скрипку.
Сыграл мучившую всю неделю мелодию. На третьем такте смычок соскользнул, звук пронзил. Внучка не поморщилась, только склонила голову.
А почему так пищит?
Потому что дедушка криво ведёт смычок, сказал я, и оба засмеялись.
Ещё раз! попросила она.
Я сыграл снова. Лучше не стало, но стыд не остановил, доиграл до конца.
Вечером, когда дом стих, остался один. На столе распечатанные ноты, рядом карандаш, которым отмечал трудные места. Скрипка в футляре, а футляр стоит у стены как напоминание, что теперь это часть моего дня.
Поставил таймер на десять минут. Не чтобы заставить себя, чтобы не перегореть. Открыл футляр, проверил канифоль, смычок. Поднял инструмент к подбородку, выдохнул.
Звук вышел мягче, чем утром. Потом опять дрогнул. Не ругался, просто поправил руку и продолжил вести смычок, слушая, как нота держится и вибрирует.
Когда таймер сработал, не сразу опустил руки доиграл движение, аккуратно убрал скрипку и поставил футляр к стене. В кладовку не убрал.
Я знал: завтра будет всё так же немного стыда, немного усталости и чистые секунды, ради которых стоит открывать футляр. И этого достаточно, чтобы продолжать.
