Мне понадобилось шестьдесят пять лет, чтобы понять по-настоящему.
Самая большая боль не в пустом доме.
Настоящая боль это жить среди людей, которые тебя больше не замечают.
Меня зовут Людмила. В этом году мне исполнилось шестьдесят пять.
Цифра красивая, звучит мягко, но радости она мне не принесла.
Даже торт, который испекла моя невестка, не порадовал.
Наверное, я потеряла вкус и к сладкому, и к вниманию.
Всю жизнь я думала, что старость это одиночество.
Тихая квартира. Телефон, который не звонит. Молчаливые выходные.
Думала, это и есть самая глубокая тоска.
Теперь знаю: есть боль сильнее.
Хуже, чем одиночество, это дом, полный людей, где ты постепенно исчезаешь.
Мой муж ушёл восемь лет назад.
Мы прожили вместе тридцать пять лет.
Он был спокойный, уравновешенный, человек немного слов, но с тёплым сердцем.
Мог починить сломанный стул, растопить холодную печь
и одним взглядом успокоить мою душу.
Когда его не стало, мир перестал быть устойчивым.
Я осталась жить рядом с детьми Сергеем и Ириной.
Я отдала им всё.
Не потому что была должна, а потому что любить их был единственный способ жить для меня.
Я была рядом во время каждой температуры, каждого экзамена, каждого ночного страха.
Я верила, что когда-нибудь любовь вернётся ко мне в том же виде.
Постепенно они всё реже навещали меня.
«Мам, не сейчас.»
«В другой раз.»
«В эти выходные заняты.»
Я ждала.
Однажды днём Сергей сказал:
«Мам, переезжай к нам, будешь не одна.»
Я собрала жизнь в несколько коробок.
Одеяло, которое шила сама, отдала соседке, старый чайник подарила подруге, продала пылившийся баян и переехала в светлую и современную их квартиру.
Сначала было тепло.
Внучка целовала меня, Анна каждое утро варила мне кофе.
Потом интонация изменилась.
«Мам, потише телевизор.»
«Останься в комнате, у нас гости.»
«Пожалуйста, не смешивай своё бельё с нашим.»
А потом сказали слова, которые будто камнями осели в душе:
«Мы рады, что ты с нами, только не перебарщивай.»
«Мам, помни, это не твой дом.»
Я старалась быть полезной.
Готовила, складывала бельё, играла с внучкой.
Но будто стала невидимой.
Или, что хуже, тяжестью, мимо которой все ходят на цыпочках.
Однажды вечером я услышал, как Анна говорила по телефону.
Сказала:
«Свекровь у нас как ваза в углу. Она здесь, но будто её и нет. Так проще.»
Я не спал всю ночь.
Лежал в темноте, смотрел на тени на потолке и понял нечто горькое.
Среди семьи я был один, как никогда.
Через месяц я сообщил им, что нашёл маленькую квартиру в пригороде Киева, которой предложила мне давняя подруга.
Сергей с облегчением улыбнулся и даже не попытался это скрыть.
Теперь я живу в скромной квартире на окраине.
Сам варю себе утренний кофе.
Читаю старые книги.
Пишу письма, которые никогда не отправлю.
Без упрёков.
Без критики.
Шестьдесят пять лет.
Теперь жду от жизни совсем немного.
Хочу снова почувствовать себя человеком.
Не грузом.
Не шёпотом фоном.
Вот что я понял:
Самое тяжёлое одиночество не тишина в квартире,
а тишина в сердцах близких.
Быть терпимым, но не услышанным.
Существовать, но быть невидимым.
Старость не в морщинах.
Старость это когда твоя любовь больше никому не нужна.
