Дневник
Любовь
Вчера вечером, разметался я по привычке по медпункту, вдруг слышу с какой-то натугой, будто кто плечом навалился, дверь скрипит. Оборачиваюсь и глазам не верю: стоит вроде бы Никита, наш московский уважаемый мужик, мастер на все руки, и всегда с густой седой бородой, табаком «Беломор» да деревяшкой пахнущий. А тут щеки гладкие, бледные, на шее пластырь от пореза, а от него так и несет «Спутником», что аж нос защипало. Неужели Никита бороду сбрил подчистую?
Никита Евгеньевич, говорю, половик опуская, это ты или брат твой младший пожаловал?
А он мнется, шапку теребит, глаза прячет:
Я, Иван Сергеевич… Ты меня, это, выручай. Сердце болит и нервы не в порядке.
Я тут в свою врачебную стойку: усадил на кушетку, тонометр достал.
Что случилось-то? Где болит?
Везде, ворчит Никита. Точно кто внутри железом барабанит. Спать не могу. А руки трясутся.
Давление 160 на 100 не то для Никиты, который врачей всю жизнь только на похоронах встречал и гвозди пальцами гнул.
Ну, давай честно: перетрудился или с Женей поссорился?
При имени жены он дернулся, лицо пятнами пошло, челюсти заиграли. Его Евгения Васильевна тихая, незаметная, всю жизнь бок о бок с ним, слово поперек не скажет, все «Никитушка» да «Никитушка». А характер у Никиты, как кора березовая сучковатый.
Ты мне лучше капель дай, не допрашивай. Врач твое дело лечить.
Я ему капель накапал, валидол под язык положил. Посидел, перевел дух, буркнул: «Спасибо!» и ушел. В окно смотрю: шагает быстро, молодится.
«Ох, думаю, неужто бес в ребро? Влюбился, старый волк…»
Поселок, как большой муравейник: на одном краю кто чихнет а на другом с утра уже скажут, что в морге лежит.
На следующее утро заглянула ко мне Оля-почтовая:
Иван Сергеевич! Слышал, что с Никитой творится? С ума спятил! Бороду, говорят, сбрил, на автобусе в центр ездил вернулся с пакетами, прячет их под курткой. Аля-торговка из универмага из центра звонила: мол, ваш Никита у нее ткань выбирал и в ювелирный забегал!
У меня сердце екнуло: чего-то точно затеял. Но кого? В нашем поселке все под носом.
А Жене как? спрашиваю.
Оля сделала грустную мину:
А что Женя… Чернее тучи ходит, глаза красные.
Соседки шепчут: Никита ее в летнюю кухню ночевать отправил. Мол, не мешай у меня «проект». Какой проект у столяра ночью? Все понятно…
Через пару дней пожаловала ко мне Евгения Васильевна, малюсенькая, в старом пуховом платке.
Иван Сергеевич, можно? шепчет.
Усадил к печке, чаю налил с вареньем. Сидит, держит стакан обеими руками, греется, смотрит в одну точку:
Уходит он от меня, Иван Сергеевич. Сорок лет вместе прожили, детей и внуков повидали… А теперь все, конец.
Да с чего ты взяла, Женя? пытаюсь успокоить, а внутри кошки скребут.
Чужой стал. Бреется каждый день. Одеколоном этим… поморщилась. А вчера в кармане его пиджака чек нашла из «Золотой линии». Врет мне, в глаза не смотрит, тихие, горькие слезы, морщины глубже. Зачем-то сундук с моим приданым вскрыл, старые платья на чердаке разложил. Зашла он: «Чего ходишь, высматриваешь?» дверь захлопнул. Старая я, некрасивая… Но и он не молодой.
Гладил я ее по тонкому плечу и думал: «Эх, мужики… Почему так?»
Потерпи, Женя. Может, не все так…
А как иначе? усмехнулась она. Поет он! На сарае закроется и поет «Подмосковные вечера…» Никогда не пел! Влюбился, Иван Сергеевич, точно.
Ушла она, а я всю ночь ворочался. Не может Никита, надежный, разумный, на старости лет семью разрушить, не такой человек. Грубый да, молчаливый да. Но не подлец.
Прошла неделя. Напряжение росло, как дрожжевое тесто. Версии кипели от молодой библиотекарши до городской вдовы.
А Никита ходил весь в себе, глаза светятся, похудел, но смотрится окрыленным. Никого не видит вокруг.
В субботу к вечеру прибежал соседский мальчишка:
Дядя Ваня! Дед Никита упал во дворе! Баба Женя зовет срочно!
Я сумку на плечо и бегом, ноги в валенках уже скользят. В голове одна мысль: «Только бы не инфаркт!»
Влетел во двор Никита лежит на траве, лицо серое, губы синие. Евгения на коленях возле него, голову его к себе прижимает. Двор в досках и банках с краской, среди этого наполовину собранная воздушная беседка.
Подбежал, пульс посмотрел частит! Давление высокое.
Что случилось?
Доску тяжелую поднял… Потемнело в глазах… Спину прострелило… показывает на грудь.
Я пару уколов сделал, обезболил и давление снизил. Подышал Никита, отдышался.
Женя, зови соседа, пусть Никиту домой перенесут! Нечего на сырой земле лежать.
Положили на кровать.
Никита… тихо спрашивает Женя. Зачем тебе эта беседка? Осень ведь, зима на носу.
Никита глянул на нее, по-дружески вздохнул, пошарил под подушкой и вытащил бархатную коробочку и старую тетрадь с пожелтевшими страницами.
Не так я хотел все устроить, Женя. Помнишь, что завтра за дата?
Евгения замерла, лоб нахмурила:
Двадцатое октября… Воскресенье…
А сорок лет назад?
Она ахнула, ладонь к губам:
Боже мой, забыла совсем. Наша рубиновая свадьба!
Никита подал ей тетрадку:
Это твой старый дневник. Нашел в сундуке на чердаке.
Ты читал?
Читал. Прости меня, старого дурака. Читал, душа плакала.
Я чуть не дышу. В комнате тишина, только часы тик-так.
Ты мечтала дом, сад и белая беседка у ручья, чай и пластинки. Голубое платье с кружевом… А я все работа да работа, в лесу, на стройках… Дом-то я построил, а беседку «потом». То денег нет, то силы… А ты терпела меня, медведя.
Он повернулся к жене:
А жизнь пролетела, а я ни платье, ни сказку так и не подарил. Решил к юбилею успеть. В город за тканью и колечком ездил. Оля-швея сшила платье по твоим старым меркам. Беседку пытался не рассчитал силы, старый стал. Хотел сюрприз. А на деле людей рассмешил и тебя измучил.
Евгения медленно подошла к кровати, опустилась и прижалась к его руке шершавой, мастера.
Дурак ты, Никита! прошептала сквозь слезы, но в голосе счастье хоть ложкой черпай. Я думала, что у тебя другая появилась, молодая. А ты … беседка…
Женя! встрепенулся он. Какая другая! Платье в шкафу, в пакете примерь, подойдет?
Подойдет, кивнула она. Даже если маловато надену.
Я еле сдержался, чтобы не всплакнуть. Собрал свой тонометр.
Так, говорю строго, постельный режим! Никаких досок и молотков. Завтра проверю.
Никита глянул благодарно:
Иван Сергеевич, только по деревне не растрезвони. Посмеются: старик, мол, с ума сошел.
Понимают они мало, махнул рукой. Отдыхайте. Жить-то надо с радостью!
Вышел на крыльцо. Тучи разошлись, луна огромная, желтая. Воздух чистый, пахнет листвой и дымом, а яблоки, откуда ни возьмись…
В поселке ничего не скроешь. Через час уже все знали Никита жене сюрприз делал, надорвался.
На следующий день к дому Никиты и Евгении народ пошел: мужики с инструментами, кузнец петли принес, столяр краски. Работа закипела, как в пчелиных сотах!
К вечеру беседка стояла белая, ажурная, будто невеста. Стол накрыли, самовар поставили, чашки с блюдцами.
Потом из дома вышла Евгения в голубом платье, с колечком, волосы уложила, лицо светится, рядом сам Никита в парадном пиджаке с орденами труда, при галстуке.
Никита выставил старый патефон, пластинку надел. Зашипело, и потек голос Утёсова: «Сердце, тебе не хочется покоя…»
Пригласил жену и они пошли танцевать. Ноги не те, но как смотрел будто не сорок лет прошло, а час с первого свидания.
И весь поселок смотрел на них бабы плакали, платками глаза вытирают, мужики хмуро курят и, наверное, вспоминали, когда последний раз жене цветы дарили или хоть «спасибо» сказали.
Я подумал сколько сил мы тратим на обиды, подозрения, пустые разговоры, а жизнь-то коротка. Все, что ценно тепло родной руки, свет в глазах любимого человека, который горит для тебя одного.
