Собаке было уже почти всё равно она словно готовилась уйти из этого сурового мира
Анна уже много лет жила одна в небольшом доме на окраине старого харьковского поселка. Когда кто-нибудь говорил, что она по жизни совсем одна, Анна только горько смеялась. Да разве я одна, матушки мои? отвечала она с тихой улыбкой. У меня, знаете, семья что надо!
Женщины из соседних хаток кивали ей приветливо, но, стоило Анне отвернуться, как перешёптывались и делали многозначительный жест у виска. Семья, говорят, какая же ни мужа, ни деток, только зверьё А для Анны именно эти четвероногие и пернатые были по-настоящему родными. Ей было не важно, что считали другие: будто скот держат разве что для пользы, пса для охраны, кошку чтобы мышей ловила. В доме у Анны жили пять кошек и четыре собаки, причём все внутри, в тепле, а не в сарае или на дворе, от чего многие соседи только крестились.
Удивление вся округа обсуждала между собой: мол, странная, спорить смысла мало. Анна лишь махала рукой: Бросьте, добрые люди, на улице им и так сырости хватило, пусть дома приюта наберутся.
Пять лет назад обычная жизнь Анны оборвалась: несчастье случилось потеряла и мужа, и сына в один несчастный день. Плыли на лодке по реке Лопань, когда вдруг беда с мотором, судно перевернулось. После похорон жить в своей квартире она уже не могла. Всё там напоминало о семье. Ходить было невыносимо по прежним улицам, встречаться с сочувствующими соседями, смотреть в глаза знакомым.
Спустя полгода Анна выставила квартиру на продажу, взяла с собой только кошку Варю и перебралась в слободку под Харьковом, купила старенькую хатинку. Летом растила огурцы и клубнику на огороде, зимой подрабатывала в столовой железнодорожного вокзала. С каждым годом к ней прибивались новые питомцы: кто-то сидел жалобно при станции, кто-то бродил у помойки магазинов падаль искал. Так и собиралась её новая «семья» из когда-то никому не нужных животин. Тёплое сердце Анны лечило их старые раны, а они возвращали ей преданность и уют.
Корма для всех зачастую не хватало порой Анна экономила на себе, лишь бы сыты были кошки и собаки. Сколько раз она обещала себе: «Больше никого не возьму, слово даю» Но однажды март выдался жестоким вернулся почти как февраль: колючий снег затянул огороды, ночами ветер в щели завывал во всю Ивановскую.
В тот вечер Анна спешила на последний автобус до слободки. Впереди два выходных: захватила хлеб и крупу в магазинчике, корма купила, к тому же несла домой остатки из столовой. Сумки так оттягивали руки, что шла, низко опустив голову, думала лишь о печке и котах. Но сердце, как у всех добрых женщин, оказалось зорче глаз: за пару шагов до автобуса что-то её остановило.
Под лавкой у остановки лежала собака. Смотрела прямо на Анну, но глаза пустые, свет ушёл. Снег её припорошил видно, давно лежит. Люди проходили, укутываясь потуже, ни один не замедлил шаг. «Неужели не видят?» пронеслось у неё в голове.
В груди всё похолодело, и Анна отбросила сумки, бросилась к собаке позабыв о себе, автобусе, об обещаниях. Протянула ладонь собака едва моргнула. Господи, жива! прошептала Анна. Давай, радость, потерпи…
Животина не сопротивлялась, когда её бережно вытаскивали. Казалось, ей уже всё равно готова угасать
Анна потом и не помнила, как утащила тяжеленную ношу до зала ожидания вокзала одновременно с двумя полными сумками. Примостилась в тёмном углу, развернула найденыша и, разуваясь сама, начала растирать ему лапки, согревать дыханием холодный бочок.
Потерпи, душа, будем жить, нам ещё домой добираться… тихо шептала она. Вот и пятой будешь, чтобы всё ровно.
Засунула руку в сумку, нашла котлету, протянула собаке. Сперва та отвернулась, словно прощалась с этим светом, но вскоре запах разбудил надёжду: ноздри затрепетали, взгляд чуть оттаял, и угощение было принято.
Час прошёл Анна вышла с новой собакой на пустую улицу, надеясь поймать хоть какую попутку, ведь автобус уже ушёл. Взяла свой пояс, смастерила петлю «ошейник». В этом не было нужды: собака и так ступала строго рядом, жмурясь к хозяйским ногам. Через десять минут повезло: остановился старенький Москвич.
Спасибо вам, голубчик, сказала Анна водителю. Собачку на колени посажу, она тихая. Да пусть и на сиденье ляжет, отозвался мужчина. Пусть греется.
Но новая подруга, дрожащая и истощённая, устроилась у хозяйкиных ног так теплее. Водитель добродушно включил печку на полную. Всю дорогу ехали в молчании: Анна, задумчиво уставившись на снежные хлопья, приобнимала найденыша, а мужчина время от времени смотрел на неё с сочувствием. Он успел догадаться, что собаку эта женщина спасла.
Подъехали к дому мужчина вышел, помог донести сумки. Калитка заросла сугробом по колено, пришлось выламывать плечом. Старые петли заскрипели и рухнули. Не беда, махнула рукой Анна. Всё равно чинить.
Из избы доносился кошачий писк и визг собак вся разношерстная семья высыпала встречать хозяйку. Вот, знакомьтесь, это Мотя, ваша новая сестричка! громко объявила Анна, показав потёртую морду, выглядывающую из-за ног.
Собаки заскакали, хвостами вертят, кошки настороженно вытянули шеи, приглядываясь к новенькой. Сосед помог донести сумки. Ну, чего замерзли, проходйте на чай, пригласила его Анна. Не страшна вам такая орава?
Да нет, спасибо, отвечал мужчина, поздно уже, вы лучше кормите своих: чтобы поели, не скучали.
Утром, когда первые лучи света коснулись белой крыши, Анна услышала стук у двора. Выглянула вчерашний добряк привёз новые петли и инструменты. Добрый день! Я Семён, улыбнулся он. Это ж я вам калитку сломал, пришёл починить. А вы, позвольте узнать, Анна
Вся лохматая ватага окружила гостя с любопытством и сразу стала тереться о его сапоги, приветствуя по-свойски. Семён сел прямо на порог, чтобы почесать за ушком каждого. Анна, идите, пожалтей, в дом! Скоро всё будет готово, и с удовольствием посижу за чашечкой чаю. В машине тортик и что-то вкусное для ваших хвостатых…
Так, помнится, началась самая добрая и тёплая историяАнна только улыбнулась так широко и искренне, как не позволяла себе уже долгие годы. Пока Семён кипятил чай, она расставляла миски гурьбой за спинами хвостатых помощников. Мотя несмело прильнула к печке, а вокруг уже суетились новые братья и сёстры: кто тёрся о добрую руку, кто теребил бумажный пакет из-под баранок.
За столом было и шумно, и уютно: чайник посвистывал, чашки стучали. Семён рассказывал истории о своей службе на железной дороге, а Анна о каждом из своих пушистых постояльцев. Чем ближе вечер, тем теплее становился дом: не только от печки, но и от смеха, разговоров, и тихого урчания под столом.
В окно лёг снег крупный, медленный, будто заново окутавший старую слободку тёплым пледом. Анна вдруг почувствовала: в её жизни наконец-то нашёлся тот, кто не испугается ни одиночества, ни многочисленной, шумной семьи, ни тяжёлых сугробов или перекошенной калитки. Она заметила, как Мотя, ещё недавний замёрзший комочек, теперь спала, свернувшись в ногах у Семёна, а тот, не замечая, осторожно гладил ей ухо.
А знаете, Анна, вдруг сказал он, взглянув сквозь полумрак скрипучей маленькой кухни, когда вокруг столько тепла, ни одной душе не хочется уходить. Здесь хорошо… здесь настоящее.
Анна кивнула, вытирая руки о фартук.
По-моему, настоящая семья это когда тебя ждут. Хоть бы ты был на четырёх лапах, на двух, с усами, с мордой или со шрамом на сердце…
Они оба рассмеялись, и в этот миг стало ясно: дом, который долго был убежищем для потерянных, теперь снова наполнился жизнью той самой, что случается там, где люди всё ещё способны замечать чудо среди мартовских сугробов.
А ночью, когда все улеглись в тесной комнатке: кошки рядышком, собаки в ногах, новый друг за стенкой в кресле, Анна, впервые за много лет, уснула без одиночества и тревоги зная, что завтра с утра кто-нибудь опять стукнет в её калитку. И будет кому открыть.
