Моя мама никогда не изменяла.
Между родителями не было третьего человека.
Но жить с ней было непросто, как будто в квартире на окраине Киева, где сны переплетаются с зимними ветрами.
Мама постоянно жаловалась на еду, на погоду, на людей.
Ни одна вещь не была достаточно хороша для неё: как будто сама улица Грушевского превращалась в лабиринт, где все слова терялись.
Отец приходил уставший с завода, откуда пахло железом и дождём.
Она говорила, что он ничего не делает.
Если он всё же помогал ругала, что делает не так, не по её, будто режет хлеб невидимым ножом.
Если приносил продукты из рынка, она вздыхала: «Это всё, что ты смог купить за свои гривны?» Если не изменял, ей казалось, что он не настоящий мужчина, а только тень.
Я помню те вечера, когда за столом стояла тишина, а окна дрожали от напряжения.
Двери хлопали словно старые вагоны в ночи.
Отец пытался выдержать долгие годы.
Я видела, как он меняет работу, чтобы заработать больше, перестаёт встречаться с друзьями в кафе на Подоле, прямыми шагами идёт домой.
Но мама всегда искала повод, как будто в её руках было зеркало, показывающее недостатки.
Она проверяла его пальто, спрашивала: «С кем говорил?
Во сколько ушёл?
Почему задержался на пять минут?» Не было криков, не было ударов, но атмосфера была напряжённой, тяжёлой, как январь изматывающей.
В этом доме нужно ходить на цыпочках, чтобы не разбудить бурю.
В ту ночь, когда отец ушёл, не было другой женщины.
Был просто долгий спор, который разливался по комнатам как густой дым.
Я лежала, и услышала, как он сказал: «Я больше не могу.
Я устал быть для тебя никем».
Мама ответила, что если уйдёт значит трус.
Он не кричал, не делал сцен просто собрал свои вещи, словно собирается на затянувшуюся поездку по зимнему Днепру, и вышел.
Я бросилась к окну.
Он шёл медленно, не оглядываясь, словно растворяясь в сумрачных снах.
С тех пор мама рассказывала свою версию.
Всем во дворе она говорила, что он её бросил, оставил одну, не смог быть мужем будто её голос разносился по улицам и превращался в новогоднюю сказку.
Я ей верила.
Годами была сердита на отца, редко приезжала к нему на Троещину, говорила холодно, как мороз.
Он никогда не говорил плохого о маме, не оправдывался.
Только повторял: «Я тебя люблю и уважаю твои чувства».
Но со временем я начала замечать, что мама повторяет тот же рисунок со мной: чего бы я ни добивалась всё не так.
Если училась недостаточно, будто оценки в университетской ведомости тонут в синем море.
Если работала, слышала: «Это не работа, на ней не станет гривен больше».
Если отдыхала называла ленивой.
И тут я поняла что-то горькое: отец ушёл не из-за предательства, а из-за эмоциональной усталости.
Недавно мы с ним разговаривали по-настоящему.
Я спросила: «Почему ты ушёл?» Он ответил: «Я терял себя, Маргарита.
Я начал думать, что действительно ничего не стою».
Я много плакала, потому что вдруг увидела всё иначе: всё время была несправедлива к нему, не знала, что его душа была ранима, а он терпел слишком долго.
Сейчас родители живут отдельно.
Мама осталась той же недовольной, раздражённой, как будто город не может дать ей мира.
Отец живёт спокойно в своём маленьком доме, где тикают часы и нет криков.
А во мне всё ещё есть странная смесь вины и облегчения: вина за то, что поздно поняла, и радость, что теперь знаю я не всё то плохое, чем мама меня называет, а человек, который учится быть собой в этом свернутом киевском сне.
