Всё напоминало сон, странный и вязкий, как густой туман ранним утром где-то на набережной Днепра в Киеве. Мне казалось, будто я Сергей, сорокадвухлетний инженер, всегда чётко видящий чертежи и схемы, и вдруг оказываюсь героем нелепой пьесы.
Мы познакомились в зале не храме спорта, а, словно в сне, месте, где всё наполнено отражениями в зеркалах, беговых дорожках, неестественным светом. Я в сторону тренажёра, она на эллипсоиде, хрупкая фигура, улыбается загадочно, словно знает, что я её уже заметил. Всё затянуто тонкой сетью абсурда: вода, которой мы пьем у кулера, вдруг кажется слишком холодной, или наоборот слишком густой, как жидкое стекло.
Часто здесь бываешь? спрашивает она, но её голос расплывается, становится как эхо в огромной пустой комнате.
Практически каждый день, отвечаю, и не узнаю собственный голос.
Зовут её Людмила, ей тридцать. Она строит стратегии для айтишников, мечется между офисами, пишет концепции на ходу. Кажется настоящей, однако в этом сне всё зыбко.
Двенадцать лет разницы. Я вдруг ощущаю себя необычайно старым, словно каждый мой год это отдельная ступень на огромной лестнице, ведущей в никуда. Но в начале мне кажется это мелочь, все мы взрослые, работаем, живём словно во сне, где числа ничего не значат.
Первые три месяца как нескончаемая масленица. Встречаемся пару раз в неделю: кино, кофейни, вечерние прогулки вдоль мутных рек киевских улиц. Всё легко, словно облака плывут сквозь потолок. Людмила полна искрящейся энергии, придумывает, куда пойти, что смотреть.
Смотри, какой фильм вышел, хочу на него! и её глаза горят, как у ребёнка в цирке.
Конечно, давай, соглашаюсь, чувствуя себя гостем в чужом сне.
Разговариваем о работе, о книгах, о планах, будто два актёра, репетирующие сцены нового спектакля. В этом странном сне интимность тоже почему-то проста, телесные границы растворяются в рассыпающемся свете.
Но спустя три месяца появляются мелочи, которые начинают царапать изнутри, словно песчинки в ботинках.
Людмила всё время снимает на телефон тарелку борща, как свет ложится в окне, моё лицо, когда я вожу её по заброшенным улицам Киева.
Давай снимем сториз, говорит она, будто заговаривает меня.
Люда, я веду машину, и мой голос кажется чужим.
Ну хоть «привет» скажи, для подписчиков же! настаивает.
Она смеётся, выкладывает видео с подпиской: «Мой маленький за рулём». Я терпеть не могу это слово «маленький» оно липкое, как пастила на зубах.
Забываю купить молоко, путаю дни встреч Люда с улыбкой треплет мою макушку: «Ой, ты мой дурачок». Мне сразу стыдно, хоть я и взрослый мужчина с двадцатью годами опыта в конструкторском бюро. Говорю ей:
Пожалуйста, не называй меня так.
Почему, это же так мило! искренне удивляется.
Это унижает.
Она смеётся и уходит в следующий кадр, а мне в этом сне всё больше хочется проснуться.
И вот мартовский вечер, странный и сбивчивый. День рождения её подруги Зои ей двадцать девять. Я оказываюсь среди пятнадцати молодых, жизнерадостных киевлян все пьют вино, обсуждают новые сериалы или шутки в TikTok, а я будто на другой волне: не улавливаю ни одной ноты в этом хоре.
Играют в «Правда или действие». Наступает очередь Людмилы. Подруга смеётся: снимите видео, где Люда целует меня с подписью «мой папик». Вся компания заливисто хохочет. Мне хочется выйти из этого сна, но я только отстраняюсь:
Нет, не хочу.
Все замолкают. Вечеринка тянется, как жвачка из моего детства.
По дороге домой такси изломанное, улицы мокрые от весенней воды. Мы молчим. Потом я набираюсь духа:
Людмила, поговорим?
Она смотрит в окно, а город за стеклом похож на акварель.
Мы с тобой из разных снов, вырывается у меня.
Она не понимает у неё другой мир: сторис, лайки, мемы, веселье ради взгляда подписчиков. А у меня уважение, тишина, мои чертежи и иногда падающий на бумагу свет. Ни она не виновата, ни я, просто дороги не совпадают.
Ты хороший, пишет она наутро в мессенджере, словно прощальная строка на песке у Днепра.
И ты хорошая. Просто мы с разных планет, отвечаю.
Сон заканчивается. Я просыпаюсь и долго смотрю в окно: за ним дымный киевский воздух и бесконечные крыши, и нигде нет этих сторис с «маленькими» и «дурачками».
Спустя четыре месяца я все ещё думаю о том сне. Была ли проблема в возрасте? Или во времени и мире, в который каждый из нас верил?
Для Люды слово «маленький» это будто ласка, для меня насмешка. Для неё видео радость и игра, для меня вторжение в личное пространство. Она живёт беспокойной лёгкостью, я тянучей серьезностью.
Может, разница в двенадцать лет это не про цифры, а про ритм сновидений, когда один видит лунных зайцев на подоконнике, а другой прислушивается к скрипу паркета. Всё просто: она весна, я осень.
И во сне каждый остаётся верен себе, даже если встречает кого-то на беговой дорожке чужого городского спортзала.
