Мне было восемь лет, когда мама исчезла из нашей жизни. Она будто растворилась в утреннем тумане над Невой вышла к перекрёстку и села в такси цвета морозной зори, оставив нас в квартире на Ваське. Мой брат Лёва был совсем маленьким, всего пять. С тех пор квартира словно задрожала тонкой зимней ледяной коркой, всё в ней стало другим.
Папа начал делать странные, невиданные раньше вещи: вставал на рассвете, чтобы варить кашу, путался в длинных полосах простыней и учился запускать трещащую “Малютку”, чтобы стирать одежду. Гладил школьные рубашки, заплетал мне косички кривыми пальцами иногда они становились похожими на ветки заснеженной берёзы. Помню, как засыпал лишний стакан риса в кастрюлю и он дышал по всей кухне, как мутное облако, или сжигал куриные котлеты до угольной корочки запах плыл по коридорам, путаясь с уличным морозцем. Он часто забывал разделять разноцветное бельё мои белые носки становились лунно-розовыми, и тем не менее, мы никогда ни в чём не нуждались.
Вечером папа возвращался домой, усталый как фонарь на пустом переулке. Он разбирал наши школьные задания, черкал “Проверено” аккуратно на полях, готовил бутерброды с варёной колбасой за 50 рублей для следующего утра. Мама больше не появилась ни разу как будто растворилась в сугробах прошлой жизни. Папа так и не привёл в дом ни одну женщину, не показывал нам новых тёть, не произносил чужих имён. Мы знали, что он иногда исчезает поздно ночью, задерживается но его тайная жизнь была как запертый чемодан, стоящий высоко в антресолях.
В нашей квартире были только мы я и мой брат, и папа. Я никогда не слышала, чтобы он говорил о новой любви. Его жизнь стала цепочкой строгих будней: работа, дом, плита, балконы, стиральные порошки, тихий сон под тикание часов с гербом СССР.
В выходные он водил нас гулять по старым паркам, на берега Ижоры, к скамейкам, где няньки дрожат на ветру. Иногда мы ехали в огромный торговый центр у Московского проспекта, рассматривали витрины игрушки, которые светились в отражении, как далекие огоньки. Он научился заплетать сложные косы, пришивать пуговицы к пальто, варить борщ по рецепту из газеты “Аргументы и Факты”. К школьным праздникам мастерил для нас невероятные костюмы из картона и остатков тканей с бабушкиного шкафа робот, космонавт, снежинка. Не было ни жалобы, ни слова: «Это не моё дело». Папа просто делал, как будто это были главные страницы его огромной жизни.
Год назад папа ушёл к Богу через холодную, снежную зиму быстро исчезнув за тёплой дверью. Времени для долгих прощаний не осталось. Мы разбирали его вещи в комнате, пахнущей ладаном и железом, и я нашла старые, потёртые тетрадки списки расходов на квартиру, дни рождения, заметки вроде «Оплатить кружок», «Купить ботинки Лёве», «Сводить девочку к врачу». Не было ни подонковатых писем с чужими духами, ни фотографий, где другой человек улыбался ему, ни улик романтических встреч. Только чернильные следы о том, что он жил ради нас.
С тех пор меня мучает странный, тяжёлый вопрос: был ли папа счастлив? Мама ушла искать своё счастье среди улиц, полных уличных фонарей. Папа остался будто отказался от самого себя ради нас, не создал новую семью, не стал вновь чьим-то приоритетом, кроме нас. В комнатах его жизни поселилось одиночество, ставшее бронёй.
Теперь я понимаю: у меня был необыкновенный отец. Но и то, что он был человеком, который остался в одиночестве, чтобы мы не были одни. Это глухо давит на сердце: потому что теперь, когда его нет я не знаю, встречал ли он когда-нибудь ту любовь, которую действительно заслуживал.
