Принеси воды, в горле пересохло, ору тебе уже час, а ты всё гремишь кастрюлями, будто специально, чтобы меня не слышать!
Серый, надтреснутый голос из дальней комнаты заставил меня вздрогнуть и чуть не уронить половник. Я глубоко вдохнул, медленно сосчитал до десяти привычка, выработанная за последние три года этой жизни. На кухне пахло варёным мясом и медикаментами смесь въелась даже в потолок и занавески. Я выключил газ под бульоном, налил чистой воды ни холодной, ни горячей и направился в комнату тёщи.
Анна Петровна лежала на подушках, похожая на старую, сердитую ворону. Её водянистые глаза неотрывно следили за каждым моим движением. На её тумбочке, среди флаконов, таблеток и кипы кроссвордов, лежал толстый конверт из плотной бумаги его раньше там не было.
Вот, Анна Петровна, попейте, я осторожно подал ей стакан, стараясь, чтобы в голосе не было ни раздражения, ни усталости. Не слышал, вытяжка шумела. Бульон готов, сейчас овощи прокручу, как врач велел.
Тёща сделала пару глотков, скривилась, отставила стакан.
Всё у тебя оправдания, бросила она через губу, вытирая рот уголком простыни. То вытяжка, то телевизор, то по телефону болтаешь. А мать мужа пусть лежит тут, да умирает от жажды.
Не говорите так, я всегда рядом, привычно пропустил упрёки мимо ушей. Поправил одеяло, и снова мой взгляд остановился на странном конверте. Из-под крышки торчал уголок документа с гербовой печатью.
Что это? Новый рецепт от врача? спросил я, кивнув на тумбочку. Может, в аптеку сбегать надо?
Рука Анны Петровны резко накрыла конверт такого прыть ожидать сложно от человека, который недавно жаловался на немощь.
Не трогай! рявкнула она. Не твоё дело. Это мои бумаги.
Я опешил. Обычно тёща наоборот требовала, чтобы я вникал во все счета, медицинские выписки и даже письма из пенсионного фонда. Такая секретность нечто новенькое.
Просто спросил… начал я, как вдруг хлопнула входная дверь и в коридоре послышались тяжёлые шаги.
Коля пришёл! лицо Анны Петровны мгновенно изменилось, появилась сладкая улыбка. Сынок, иди к маме, спаси меня от этой тюремщицы!
В комнату вошёл Николай, мой супруг. Уставший, мятой, галстук наискось. Работал начальником отдела, последние месяцы практически жил на работе, стараясь как можно меньше бывать дома, где царила атмосфера больницы и вечных претензий.
Привет, мам. Привет, Вова, буркнул он, чмокнув мать в щеку, даже не взглянув на меня. Что опять случилось? Какая тюремщица? Вова за тобой как за ребёнком ходит.
Ходит он… Анна Петровна скривила губы. Ходит, ждёт, когда я место освобожу. Думаешь, я не вижу? Глаза холодные. Нет любви одна обязаловка.
Я почувствовал тяжесть обиды. Три года назад, когда Анну Петровну разбил инсульт, встал вопрос: сиделка или пансионат. Денег на барышню не было, пансионат Коля отверг сразу «что о нас скажут». В итоге я уволился из любимой редакции, перевёз Анну из её «двушки» к нам, а её квартиру стали сдавать, чтобы оплачивать лекарства и реабилитацию.
Я пойду накрою на стол, тихо сказал я и вышел из комнаты.
Во время ужина Коля механически ковырял вилкой котлету.
Вкусно? спросил я, надеясь хоть на каплю тепла.
Нормально, он не отрывался от смартфона. Вова, мама просила Надю позвать в гости. Говорит, соскучилась.
Надя племянница Анны Петровны, дочь её покойной сестры. Яркая, шумная, но бесполезная в быту женщина сорока лет. Раз в год приносит дешевый торт, болтает у тёщи о своих любовных неудачах и исчезает, оставляя после себя гору грязной посуды и запах дешёвых духов.
Зачем? удивился я. У Анны давление скачет. Надя ураган. Опять разволнует её.
Ну просит же. Говорит, дело есть. Пусть придёт, ты потерпишь.
На следующий день Надя явилась ровно в полдень. Влетела в квартиру, не снимая сапог, прошла по чистому ковру и с порога крикнула:
Вовочка, привет! Ты поправился? Халат тебя располнил. Где тётя Аня? Гостинцы принесла!
В руках пакет с зефиром, который ей категорически нельзя.
Я указал на спальню. Надя пропала в ней. Оттуда сразу же раздался суетливый шёпот, всхлипывания. Я ушёл на кухню не хотел слушать. Сел, начал перебирать гречку, тревога не отпускала. Тот конверт не выходил из головы.
Через час Надя вышла сияющая, крафтовый конверт в руках. Бросила его в сумку.
Всё, Вова, я побежала. Дела, бизнес. Аня уснула, не буди. У тебя чисто, молодец. Только шторы прошлый век.
Исчезла так же стремительно, как появилась.
Вечером, когда менял тёще бельё (дело тяжёлое, она не помогает), решился спросить:
Анна Петровна, какие бумаги передали Наде? Может, копии нужны?
Тёща вдруг прищурилась, во взгляде было что-то ехидное.
Это моё спасибо. Надюша единственная родная душа. Любит меня по-настоящему. Родня не чужие.
Внутри похолодело.
О какой квартире речь? Ваша «двушка» ведь сдаётся, деньги идут на лекарства. Мы договаривались, что потом она нашим детям достанется.
Анна Петровна сухо рассмеялась.
Договорились они… Делить шкуру неубитого медведя горазды. А я вот дарственную составила. На Надю.
Я замер с простынёй в руках. Словно земля ушла из-под ног.
Дарственную? На Надю? На ту самую Надю, которая ни разу вам воды не принесла?
Зато не попрекает! крикнула тёща. А ты каждый день ходишь с кислой мордой, будто одолжение делаешь. Думаешь, я не чувствую? Ждёшь моей смерти. Шиш тебе! Надя теперь хозяйка. Официально. Гражданский кодекс, статья 572. Дарственная. Обратного хода нет.
Я осторожно сел на край стула, ноги не держали. Три года жизни вычеркнуты. Уколы, смена памперсов, бессонные ночи. Карьера заброшена и всё ради чего? Чтобы услышать, что я чужой и корыстный?
А Коля знает? только и спросил я.
Узнает когда надо. Моё имущество кому хочу, тому и дарю. Ты иди, суп подогрей. Памперс жмёт.
Я встал и молча вышел из комнаты, надел пальто, взял сумку и ушёл. Было нужно выдохнуть воздух.
Я брёл два часа по улицам Москвы, пока не замёрз окончательно. В голове крутилась одна мысль: предательство. Не только тёщи от неё любви не ждал. Предательство мужа. Ведь нотариус не приходит случайно. Кто-то открывал дверь, кто-то предоставил документы.
Когда вернулся, Коля уже был дома, ел суп прямо из кастрюли.
Ты где шляешься? спросил. Мать орёт, памперс мокрый. Я что ли мыть её должен? Я мужик, меня тошнит от этого!
Я посмотрел на него впервые за двадцать лет брака, ясно и холодно. Не любимый, не опора а инфантильный, удобный человек.
Коля, мать подарила квартиру Наде. Дарственную оформила. Ты знал?
Коля поперхнулся, закашлялся.
Какую дарственную? Ты бредишь?
Нет. Она сказала. Надя забрала документы. Нотариус приходил, когда меня не было. Кто открыл?
Коля отвёл взгляд, начал нервно теребить хлеб.
Ну… заезжал. Мама просила. Я думал, доверенность на пенсию. Пустил мужика, он вроде юрист. Я не вникал, Вова! Мне на работу надо!
Ты не вникал? голос дрожал. Твоя мать лишила детей наследства, отдала квартиру чужой женщине, а ты «не вникал»? А теперь лекарства кто будет оплачивать? Нади квартиру заберет, аренды не будет. На что? На твою зарплату? Или я снова должен работать, чтобы содержать женщину, которая плюнула мне в лицо?
Не начинай! Коля ударил кулаком по столу. Мама болеет, мозг путается! Всё отсудим!
Отсудим? Ты же говорил у неё ум ясный! А нотариус, дурак, что ли? Справку наверняка взял. Надя всё продумала.
Из спальни донёсся крик:
Есть кто живой? Я мокрая! Вова! Иди мой меня!
Коля поморщился.
Вова, ну иди. Потом разберёмся. Не может же человек лежать в грязи.
В тот момент во мне оборвалось. Та самая ниточка терпение, долг, жертва. Я посмотрел на свои руки красные, грубые от стирки и уборки. Вспомнил, когда последний раз был на отдыхе или в парикмахерской. Вспомнил, как мечтал уехать на море, но «куда маму девать».
Нет, сказал я.
Что «нет»? не понял Коля.
Я не пойду. Я больше не буду её мыть, кормить, слушать унижения. У неё есть хозяйка квартиры Надя. Гражданский кодекс подарок есть подарок, но пусть за актив отвечает и за пассив. Звони ей, пусть моет.
Ты с ума сошёл? Коля вскочил. Надя трубку не берёт! Она не умеет! Вова, это же моя мать!
Именно. Твоя мать, не моя. Квартиру подарила своей племяннице. А я чужой. «Тюремщик», как сказала.
Я развернулся, пошёл в свою комнату, открыл шкаф, достал чемодан.
Ты что делаешь? Коля бледный, испуганный.
Ухожу. К своей маме. Там тесно, но воздух чистый.
Вова, прекрати! Ну погорячилась старуха! Всё исправим! Не бросай нас! Как я один с ней справлюсь? Я же работаю!
Наймёшь сиделку. Ах да, денег нет… Квартира ушла. Сам. Вечером, ночью, в выходные. Добро пожаловать в мой мир.
Я бросал вещи в чемодан как попало: рубашки, бельё, книги. Слезы текли, но мне было всё равно. Главное уйти быстрее.
Я тебя не отпущу! Коля пытался схватить за руку. Ты супруг! Ты должен быть в горе и радости!
В горе я был, Коля. Три года был. А радости не видать. Кстати, застегнул молнию на чемодане и выпрямился. Я подаю на развод.
Из-за квартиры?! Такой меркантильный?!
Не из-за квартиры, Коля! крикнул я ему в лицо. Из-за того, что из меня сделали раба! Из-за того, что ты впустил нотариуса и предал! Из-за того, что ты сейчас не просишь прощения, а думаешь, кто будет менять памперс!
Чемодан в прихожей. В спальне тёща завывает:
Коля! Он меня бросил! Убить хочет! Пить дай!
Коля мечется между мной и матерью.
Вова, ну хоть на ночь останься!
Ключи оставлю на тумбочке, тихо сказал я. Пока.
Я вышел в подъезд, вызвал лифт. Прислонился лбом к холодному зеркалу и разрыдался но это было облегчение.
Первая неделя у мамы прошла как в тумане. Я спал по двенадцать часов, гулял, ел нормальную пищу. Телефон отключил, купил новую симку для близких. Новости всё равно доходили.
От знакомой узнал: Коля пытался дозвониться Наде. Та трубку не брала, потом сказала подарок есть подарок, никаких обязательств нет. Квартиру она продала, нужны деньги на бизнес, дала срок два месяца для выселения квартирантов из «двушки». Самое интересное намекнула, что Анну Петровну пора отправить в интернат, раз сын не справляется.
Коля взял отпуск за свой счёт, потом больничный, потом звонил детям сыну и дочери, живущим в других городах. Давил жалость, чтобы приехали ухаживать за бабушкой. Они позвонили мне.
Папа говорит, предатель, сказал сын Артем. Но мы знаем, как ты пахал. Не приедем. У нас учёба. А бабушка выбрала сама.
Я гордился детьми. Всё поняли правильно.
Прошёл месяц. Я устроился обратно в редакцию. Зарплата маленькая, но спокойствие и книги лечили душу. Подал на развод. Коля на заседания не явился.
Однажды вечером он ждал меня у подъезда. Постарел на десять лет, небритый, пахло перегаром и старостью знакомым запахом.
Вова… шагнул ко мне. Помоги. Не справляюсь. Она орёт сутками. Надя уже квартиру продала, представляешь? Какой-то мутной агентуре, за копейки. Деньги кончились. Сиделку нанять не на что. Я с работы уволился…
Я смотрел на него и не чувствовал ничего, кроме брезгливости.
А я тут при чём?
Ты же умеешь… Ты знаешь, как обращаться. Вернись. Я всё прощу. Мы квартиру, где живём, продадим, купим поменьше, наймём кого-нибудь.
«Ты всё простишь»? переспросил я. Ты не перепутал? Это я должен прощать. Но я не хочу.
Она плачет. Вспоминает тебя. Говорит, ты лучше всех кашу варил.
Раньше надо было вспоминать. Когда нотариуса приглашала.
Но Надя кинула! Она аферистка!
Она поступила так, как позволили. Анна Петровна хотела купить любовь за квадратные метры. Сделка состоялась. Товар продан. Претензии не принимаются.
Ты стал жестоким, прошептал Коля.
Я стал свободным, поправил я. Уходи, Коля. Больше не приходи. У нас суд через неделю. Надеюсь, нас разведут быстро.
Я спокойно открыл дверь подъезда.
Вова! крикнул он. Если в дом престарелых сдам? Там очередь, документы! Помоги!
Я обернулся.
Интернет тебе в помощь, Коля. Ты ведь начальник был. Разберёшься. А я свою вахту отстоял.
Захлопнул дверь.
В квартире подошёл к окну. Коля всё ещё стоял внизу маленький, жалкий, раздавленный ответственностью. Я зашторил окно.
На кухне мама пекла пироги с капустой.
Кто был, Вова? спросила она.
Ошиблись адресом, мама. Просто ошиблись адресом.
Я взял горячий пирожок и откусил. Было вкусно. Впервые за три года еда имела вкус. Жизнь продолжалась и теперь она принадлежала только мне. Анна Петровна получила ровно то, что заслужила любимую племянницу с деньгами и сына, который наконец начал взрослеть, пусть и в пятьдесят лет. Справедливость блюдо холодное, но от этого оно не менее сытное.
