Снег шёл с самого утра тяжёлый, липкий, валил хлопьями, ложился на асфальт, превращая шоссе в длинную ледяную змею. Ольга глядела в боковое окно их чёрного джипа, но почти не видела ни снежных вихрей, ни фонарей. Всё её внимание было приковано к звонку скудный, глухой голос юриста в телефоне, сжатом в дрожащей ладони.
Совместно нажитое в браке имущество делится пополам, Ольга Андреевна, слышался голос. Но квартира, которую ваш супруг купил до брака, даже если вы там прописаны и прожили много лет разделу не подлежит. По закону она останется за ним.
Она медленно опустила телефон себе на колени. Семь лет. Семь лет она превращала эту бетонную коробку на окраине Киева в настоящий дом: выбирала обои, шторы, искала на «Проме» или «OLX» идеальный торшер для угла у дивана. Семь лет она стирала, готовила, мирилась с его грубым характером, вечными походами друзей, пьянками до утра, скандалами на ровном месте. Жила как оказалось, в гостях, в его крепости. И вот теперь выяснилось, что уйти ей придётся с одним чемоданом и своим небольшим учительским заработком в гривнах.
Ну, чего твой адвокат тебе там понаплёл? резко спросил за рулём Сергей. Его крупное, будто высеченное лицо сейчас казалось ещё более тяжёлым, чем раньше, с кривой усмешкой. Ему всё уже было ясно, и он явно наслаждался этим моментом.
Ольга повернулась к нему, взгляд её был сухим и каким-то стеклянным на бледном лице.
Квартира твоя. До брака купил. Мне ничего не остаётся.
Он не ответил, только крепче сжал руль, отчего на скуле заходила жилка.
Так я и думал, процедил Сергей. Ты что думала, Оля, я дурак? Я бы полквартиры на тебя переписывать? Подумаешь жили вместе. Всё просчитал не «подкопаешься».
У Оли в груди словно что-то отвалилось. Это была не боль измены, не обида всё это давно ушло. Это было холодное, безжалостное понимание: он не только не любил её, он её презирал, не считал человеком. Просто пустил пожить и всё. Как сравнению, когда-то на улице подбираешь кота, а потом выкидываешь, когда надоест. Всё у него продумано чётко, как в бухгалтерии.
Всё рассчитал, пробормотала она, едва узнавая себя.
Жизнь это расчёт, Олечка, насмешливо ответил он. А то сейчас вон законы новые введут все такие бабы на алименты подавать кинутся, хорошо, что я тебя, можно сказать, спас от этого позора. Жила бесплатно и радуйся.
Дрожь, которую она пыталась скрыть, сменилась вдруг ледяным спокойствием. Лёд внутри победил всё.
Довези меня домой, Сергей. Я соберу вещи, уйду сегодня.
Домой? он фыркнул. Это мой дом. А ты уже едешь в новое место. Вот оно!
Он резко свернул на обочину. Они уже были недалеко от Житомирской трассы, за Киевом, где фонари на дороге стояли редко, а над головой воет тёмная снежная пустота. По встречке проносились грузовики, полосы фар вырезали куски тьмы.
Вылазь. Подыши, подумай, как жить без меня, бросил он.
Ты спятил? Тут минус двадцать, я в тапках! Ольга судорожно сжалась, не веря.
Я сказал вылезай! заорал Сергей, с усилием дёрнув её за руку к двери. Запах дорогого мужского одеколона смешивался с крепким перегаром.
Она попыталась уцепиться, толкнуть его, но он был могучий, злой. Его тяжёлый кулак с массивным перстнем ударил её в висок вспыхнули звёзды, боль захлестнула. Потом ещё один удар по плечу, и её выволокли из машины, выкинули прямо в снежное месиво на обочине. Она грохнулась коленом об ледяной бордюр, дверь захлопнулась, и внедорожник исчез в белой мгле, обдав её грязным снегом из-под колёс.
Первые мгновения она лежала, не в силах пошевелиться. Лицо стыло, боль пульсировала. Снег таял на щеках, смешивался с первыми слезами они прорвались наружу вместе с обидой. Ольга оперлась на руки, встала. На ногах тонкие домашние тапочки, на плечах лёгкая куртка, совершенно не для киевской февральской ночи.
Дрожащими руками достала телефон разряжен. Зарядка осталась там, в «его» розетке. Вокруг ни души, только гул машин вдали. Никто не остановится, никто не заметит одинокую косую фигуру, шатающуюся у обочины.
Страх стал вязким, липким, почти осязаемым. Она поняла: ему плевать. Хоть замёрзнет она здесь, хоть нет Ольга больше ничего не значила для него, он избавился от неё как от ненужной вещи. У неё не осталось ни тепла, ни помощи, ни даже последнего права на человеческое.
Оставалось только идти. Шаг за шагом, против ветра, навстречу горящим вдалеке огням. Каждое движение отзывалось высокой нотой боли в разбитом колене, холод цеплялся к телу, проникал под кожу ледяными когтями. Через пять минут она не чувствовала ног, через десять и лицо стало твёрдым, как маска. Дыхание вырывалось тёплыми облачками на морозном воздухе.
В голове крутилась только одна мысль: «Он поехал гулять. С друзьями. Отмечать свою победу».
Так оно и было. Сергей свернул ко двору на окраине Киева, где его ждали его кореши Артём и Лёха, привычные, как и он, к «мужским делам», любили попариться и подпить в дорогой сауне.
Ну что, Серёга, отбил своё жильё? хлопнул его по плечу Артём, поднимая рюмку.
Как миленькая поскакала, с едкой ухмылкой ответил Сергей. Освежиться вышла на морозец. Подумать, как без меня жить, добавил, опрокидывая водку в себя.
И понеслось: хвастался, как адвокат всё рассказал, как жена вылетела из машины, с подробностями и смехом.
Друзья тоже ржали: мол, правильно, нечего бабам борзеть, а то алименты, квартиры да делить всё вздумали. Парились в бане, пили грузинский коньяк, ели шашлык. Сергей был на вершине всё просчитал, всё выторговал. Победитель.
Но где-то глубоко под этим бахвальством кололось что-то липкое, неприятное. Вспомнились её глаза в ту секунду не страх, не просьба, а пустота. Как будто она уже, даже тогда, ушла от него, раньше, чем он её вышвырнул. Он прогнал мысль, налил ещё. День удался.
Домой Сергей вернулся после трёх ночи вприпрыжку, на такси. Еле попал ключом в замок, ввалился в прихожую, щёлкнул светом.
Едва не обомлел.
Квартира сияла идеальной чистотой, но это была не обычная чистота она была, как на кладбище или в музее. Всё, что принадлежало Оле исчезло. Фотографии, наволочки с вышивкой, её книжки, её фиалки на окне. Даже рефлекторно хотелось позвать её а в ответ только тишина. На окнах пусто нет розовых штор, которые она искала полгода. Со стен сняты все её постеры и картины, на стенах пятна от прежних рамок.
На кухне ни банок с приправами, ни её любимой боковой тарелки, даже держателя для бумажных полотенец нет только винт торчит из плитки. В спальне шинельная пустота: тумбочка голая, половина шкафа зияет пустым мраком, забрала даже подушку ту, которую сама выбирала. В ванной нет ни шампуня, ни халата, ни резинок на кране. Даже коврик исчез.
Он медленно прошёлся по пустым комнатам, сел на голый пол и только тогда понял: всё её присутствие аннулировано хирургически, зачищено до основания. Он получил свой бетонный короб именно как получил бы холостяк-клерк, впервые заехавший на съёмку. За семь лет она вложила в этот дом тепло, уют но всё это ушло разом, с ней.
Сергей подумал: она решила не мерзнуть на трассе, а вернулась, пока он парился с друзьями. Это была не женщина, потерявшая а победитель, который забирает всё своё, даже теряя много. Она не ломалась, не плакала, не умоляла. Всё рассчитала, как и он.
Скрежетнув зубами, он встал и обрушил кулак на стену. Кричал, ругался в пустоту: «Сука!» но только эхом отдавалось в гулкой тишине. Хотел позвонить её номер уже недоступен. Да и что бы сказал? «Верни мои шторы?»
Он встал к окну. Внизу лежал ночной Киев. Где-то там она теперь: может, у подруги, может, снимает комнату на свои учительские гривны. И наверняка у неё там уже уютно с теми её дурацкими фиалками, шторами и книгами. А тут глухой холод. Не мороз на трассе внутренний, ледяной.
Да, он был расчётлив. Всё просчитал. Но такого конца не предвидел его проигрыш был в том, что она спокойно, достойно ушла, вычеркнув и себя, и семь лет его жизни, оставив ему голые стены. Он победил только на бумаге а на деле получил бетонные метры с эхо.
Сергей постоял у окна, поглядел на ночной город, отражение пустых чёрных окон и вновь пошёл на кухню. Там не осталось даже посуды только его старый стакан с надписью «Лучшему папе», когда-то выкраденный с работы. Он налил себе коньяка прямо в рот, сел на холодный пол, в полной тишине своей навсегда одинокой квартиры.
А за окном медленно, упорно продолжал падать снег.
