Дневник Татьяны Петровны
Сегодня с утра я держала в руке лист с направлением на анализы, как будто могла этим удержать всю ситуацию под контролем. В коридоре Санкт-Петербургской городской больницы было тихо, пластиковые стулья, по стене беззвучно бежал информационный канал, мелькали новости про политику и курсы гривны, совсем не касающиеся моей жизни. Когда открылась дверь, и вышла медсестра, я сразу поднялась.
Родственники Бориса Алексеевича? Подойдите, пожалуйста.
Я пошла первая, рядом сразу оказался брат Серёжа. Тот самый с виду крепкий, но сейчас он был в той же зимней куртке, что приехал ночью, и не вынимал рук из карманов, будто боялся, что дрожат.
В палате папа лежал на высоких больничных простынях, колени выпирали под тканью, чуть согнутые привычно, как всегда, когда ему было неудобно. На тумбочке вода, пакет с медицинскими документами, аккуратно сложенная синяя майка. Папа посмотрел на нас тяжело, но улыбнуться пытался берёг силы.
Ну, вы тут как? спросил он негромко.
Я села на самый угол жёсткого стула, чтобы не возвышаться над ним, но языком было трудно ворочать.
Мы здесь. Всё нормально, скоро всё сделают хотела сказать уверенно, но голос предал.
Серёжа склонился, плечо вперед:
Пап, держись, мы всё уладим. Я постоянно, если что сразу приеду.
Фраза «если что» повисла, и вдруг стало ясно мы оба зацепились за неё, как за спасательный круг. Доктор вчера говорил сухо, ничего лишнего, но я в каждой паузе слышала тревогу. Страх стал между нами клеем, который ничем не смыть.
Серёж, тихо сказала я, не поднимая глаз, давай не будем спорить. Договоримся вот как: никто не пропадает. Будем, что бы ни случилось.
Он кивнул, может, слишком резко.
Я обещаю. Не брошу, правда. Если что, всё беру на себя. Слышишь? Говорил отцу, но смотрел на меня: будто скреплял нас вслух.
Папа посмотрел то на меня, то на брата, сухими, но тёплыми пальцами сжал край простыни.
Клятв не надо, ответил он. Просто не ссорьтесь.
Хотелось ответить, что не будем, что взрослые сами всё понимают, но я просто накрыла его руку своей ладонью. Казалось, правильные слова должны облегчить операцию.
Мы справимся, сказала я. Сделаем всё, что нужно.
Когда папу увезли на каталке, я и Серёжа остались в коридоре. Наше согласие стало чем-то вроде защиты мы прокручивали его в голове, чтобы не соскочить. Я мужу написала короткое сообщение, что задержусь, сразу отключила звук. Серёжа позвонил начальнику, сказал, что срочно берёт выходной без оплаты знала, что у него работа ненадёжная.
Операция шла дольше обещанного. Врач вышел усталый, снял маску, сказал только: «Сделали всё возможное, теперь первые сутки очень важны». Не прозвучало «всё хорошо», лишь «стабильно», и я за это цеплялась, как за соломинку.
Прогноз осторожный, повторил доктор. Восстановление займёт время, нужен уход, постоянный контроль, лекарства.
Я кивала, будто на экзамене, боясь пропустить хоть слово. Серёжа сразу начал расспрашивать про реабилитацию, как долго, когда домой. Ответ был один домой пока рано, и там многое ляжет на нас.
Первые дни после операции я жила как в списке дел: приехать, узнать новости, принести всё нужное, уехать. Уже знала расписание посещений, имена трёх дежурных санитарок, номер окна в регистратуре, где выдавали рецепты. В телефоне держала таблицу все таблетки, расписания, но всё равно на бумаге переписывала: вдруг телефон сядет, а блокнот не отключится.
Серёжа приезжал раз в два дня, иногда позже, когда уже стемнеет. Привозил бананы, негазированную воду, ещё какие-то мелочи то, что я просила. Старался говорить бодро, но в палате быстро замолкал.
Папа держался стойко. Практически не жаловался иногда просил поправить подушку или подать кружку. Если болело просто закрывал глаза, дышал медленно, так, как учили после инфаркта в реабилитации. Я думала: вот оно, мужество это не громкие слова, а через боль улыбаться.
Через две недели папу перевели в общую палату, потом начали говорить о выписке. Облегчение смешалось с ужасом: в больнице порядок, режим, за всё отвечает кто-то другой, а дома вся ответственность на нас.
В день выписки я приехала с мужем, взяли складную трость у соседки по лестнице, чистую одежду. Серёжа обещал встретить у подъезда, помочь поднять на третий этаж но так и не приехал.
Мы с мужем и соседом еле-еле затянули папу наверх. Он тяжело дышал, ничего не жаловался. Я, открывая двери, сразу смотрела по сторонам, чтобы не было ничего, во что он может споткнуться.
Вечером Серёжа появился с виноватым видом и пакетом апельсинов.
Как вы тут? спросил он.
Я показала ему список: утренние таблетки, дневные, уколы через день, давление и перевязки. Говорила спокойно, иначе сорвусь.
Я могу приходить на выходных, сказал он. В будни у меня сейчас Ну, ты знаешь.
Знала. Работа под угрозой, жена в декрете, кредит, маленький ребёнок, страх не выжить. У меня двое школьников, муж, который злится из-за моих постоянных отлучек, и начальница недовольная.
Домой папа вернулся уже почти месяц, и я всё жила по будильнику: проснуться пораньше, дать лекарства, кашу сварить, папе давление измерить. Потом разбудить детей, собрать их в школу, мужу накидать список продуктов, и на работу. В обед звонок папе: ел ли он, пить не забыл? После работы аптека, а нужных препаратов всё равно нет. Дома готовка, отчёты по работе, проверка дневников детей.
Серёжа приезжал по выходным на пару часов: за папой приглядеть, мусор вынести, что-то купить. Каждый раз оглядывался на часы.
Мне пора, говорил он. Дела…
Я молчала. Не хотела считать, кто сколько отдал а всё равно считала.
Однажды вечером, когда все легли, я стояла на кухне, мыла посуду под горячей водой, и вдруг муж спросил:
Так дальше не пойдёт. Ты измоталась. Дети тебя почти не видят.
А что ты предлагаешь? Я выключила кран.
Сиделка. Или чтобы Серёжа брал на себя хотя бы дни в будни.
Я отлично знала, что услышу в ответ «денег нет». Да у нас самих копейки каждая гривна уже расписана.
На следующий день папа попросил помочь дойти до ванной. Я поддерживала его, и у самой дрожали руки от напряжения. Когда усадила его на скамеечку, папа посмотрел в глаза:
Ты устала, Таня.
Всё нормально, отвечаю машинально.
Нормально это когда не приходится улыбаться через силу.
Я отвела взгляд, чтобы он не заметил слёз. Было так нехорошо признаваться в усталости, словно предавала его.
Спустя месяц стало ясно: восстановление идёт туго. Папа ходил с трудом, быстро уставал, парился с упаковками лекарств. Приходилось помогать с душем, напоминать о воде, каждую таблетку контролировать.
Попросила Серёжу приехать в среду вечером мне нужно было на школьное собрание. Он согласился, но днём написал: «Не смогу, сын с температурой». Захлестнула волна злости вроде и не на что обижаться, но всё равно обидно.
В итоге осталась сидеть дома, гладила сыну тетрадку, ставила подписи за задания и поняла, что моё время это только бесконечные чужие нужды.
В субботу Серёжа явился, сразу стал рассказывать про ночи с больным ребёнком, уставшую жену. Я слушала, но всё копилось.
Я понимаю, сказала я наконец. Но ведь ты обещал. В больнице, помнишь? Ты сказал: «Я возьму на себя, буду рядом».
Я и так приезжаю, ответил с обидой. Разве я совсем не помогаю?
Ты приезжаешь, когда тебе удобно, а мне нужно, когда я прошу. Понимаешь?
Он вспыхнул:
Ты думаешь, мне легко? У меня семья, работа, я не могу всё бросить.
А я могу? Мне бросать детей, работу, мужа? Не спать ночами, а потом улыбаться на работе? Я могу?
Из комнаты донёсся папин кашель мы замолчали.
Сама же сказала «мы не бросим», тихо напомнил Серёжа. Ты всегда больше на себя берёшь, потом требуешь с других.
Я почувствовала пустоту. Вдруг как будто увидела себя со стороны: всегда тяну больше, потому что иначе страшно, что всё рухнет, а на других злюсь.
Я не сильная, только и вымолвила. Я просто не умею иначе.
Я тоже, сказал он искренне. Обещание то надо было для папы, из страха.
Я присела. Руки дрожали.
Мы ведь всё это говорили из страха, призналась я. А теперь этим страхом друг друга ломаем.
Папа кашлянул опять.
Не ругайтесь из-за меня, услышала я из комнаты.
Мы не ругаемся, брехнула привычно.
Я слышу. Не хочу, чтобы из-за меня вы друг на друга смотреть не могли.
Я села рядом.
Пап, мы не ненавидим.
Так договоритесь не словами, а делом, чтобы всем было по силам.
Через неделю записалась через Госуслуги в поликлинику, где папу теперь нужно наблюдать, всё распечатала, подготовила медкарту. Серёжа согласился ехать со мной, потому что я уже физически не могла одна.
Врач на приёме внимательно всё посмотрела, не обещала чудес:
Кто ухаживает?
Я переглянулась с братом. Сказала:
Я.
Серёжа добавил:
Я тоже помогаю.
Доктор кивнула и calmly:
Вам нужен план, а не подвиги. Есть патронаж, можно оформить соцпомощь, сиделку пару часов, часть затрат компенсируют. Помните, ухаживающий тоже должен отдыхать, иначе потом вас двух лечить придётся.
В этих словах было не оправдание, а разрешение не быть железной.
После приёма вместе дошли до МФЦ оформлять всё, что полагается. Стояли в очереди, обсуждали вслух, что и сколько стоит, Серёжа даже калькулятор включил.
Вечером семейный совет на кухне. Папа сидел в тёплом вязаном жилете, молча слушал. Муж налил всем чай, сел рядом.
Я открыла блокнот:
Давайте без «никогда» и «всегда». Давайте сразу по делу: нужен график, деньги, чёткие обязанности.
Серёжа кивнул:
Я могу брать два вечера в неделю вторник и четверг. Приходить после работы, с папой быть, готов с ним что надо делать. В выходные один день беру полностью, чтобы ты могла выдохнуть.
У меня внутри разлилось облегчение. Всё-таки вместе легче.
Хорошо. Значит, в эти дни хотя бы немного приводить себя в порядок или просто проводить вечер с детьми. В выходные ты с ним до вечера, а я не звоню каждые полчаса.
Муж добавил:
По деньгам: можем втроём собрать на сиделку на три часа в день, на будни. Я возьму часть, но надо чётко сумму считать.
Серёжа вздохнул:
Я не вытяну пополам, но могу стабильно определённую сумму в месяц, плюс лекарства не по льготе.
Я кивнула, записала. Хотелось сказать, что мог бы и больше но удержалась.
Значит так: я беру на себя организацию, звонки, бумажки, таблетки. Серёжа два вечера и один выходной полностью, плюс лекарства. Муж часть оплаты сиделки. Дружно, без упрёков.
Папа поднял руку:
А я возьму на себя зарядку. Таблетки если вы мне разложите, буду пить сам. Если плохо сразу скажу.
Я посмотрела на него и впервые поняла: это важно для него самому управлять хоть чем-то.
На следующий день купила в аптеке пластиковую коробочку на неделю, разложила всё по ячейкам, маркером пометила утро, вечер. Поставила рядом с водой на тумбочку. Папа пробовал открывать крышки важно поверить, что эта помощь не показная.
Во вторник вечером пришёл Серёжа, помыл руки, прошёл в папину комнату. Показала, где чистые простыни, набор телефонов, что делать при температуре. Всё рассказала без упрёка передала, как эстафету.
Я пошла, сказала, задержавшись в коридоре. Слышала, как отец и брат обсуждают хоккей, поймала даже тихий смех.
Вышла во двор, просто побродила тяжесть всё ещё не отпускала, будто каждую секунду ждёшь, что тебя позовут. Никто не позвал.
Через час вернулась тихо. Серёжа сидел на кухне, пил чай.
Всё нормально, улыбнулся. Папа выпил чай и сам взял таблетки, только напомнил.
Спасибо.
Он посмотрел на меня:
Про те обещания… Я не хочу, чтобы они были тяжестью. Лучше делать то, что можем, и чтобы ты знала я не брошу.
Я выдохнула:
И я не хочу клятв, мне нужен порядок. Чтобы жить, не только выживать.
Серёжа закрыл блокнот:
Держим план. Меняется говорим сразу, без войны.
Проводила его, закрыла замок, прошла в комнату к папе: он спокойно спал, на тумбочке стояла вода, коробочка с лекарствами была закрыта, всё на своих местах.
Села на край кровати, тихо поправила одеяло. Не чувствовала победы. Только ощущение, что мы нашли способ быть вместе и не разрушаться, пока помогаем отцу.
В блокноте на кухне листок с нашими днями: вторник, четверг, суббота. Суммы, кто сколько вносит. Телефон сиделки. Это не обещание сделать «всё». Это то, что мы можем сделать и завтра.
