Я вместе с женой недавно оформили ипотеку на уютную квартиру в Киеве, в новом районе, где из-под земли еще выходит пар, а рабочие растворяются в тумане коридоров. “Обязательно надо освятить квартиру! Никто еще тут не жил, а как без благословения Божьего можно войти?” с настойчивостью зашептала бабушка, чьи слова возникали как пар от самовара. “Конечно, освятить надо, а то неизвестно, что может приключиться! Счастье, радость и богатство только в освящённой квартире водятся”, поддакнула мама, и её голос эхом отразился от холодных стен.
Нашей нерешительности хватило ровно на столько, сколько длится сон о том, что живёшь в чужой квартире мы быстро сдались на мягкое настаивание женщин дома и стали готовиться к обряду. “Всё должно быть по правилам”, твёрдо сказала бабушка, и город показался нам то ли шепчущим, то ли прислушивающимся.
В назначенный час раздался дребезжащий звонок, и на пороге возник батюшка в странноватом облачении, седой вихор выбивался из-под скуфьи, а борода, казалось, порхала сама по себе сквозь электрический свет прихожей. У него на груди висел огромный крест на цепи, в руке закопчённый кадильник и старая сумка, будто нашедшаяся в музеях снов. Всем нам он вручил по свече, длинной и чуть кривой, и начал объяснять, что и как должно случиться.
“Дети мои,” молвил он, и голос его словно всплыл из глубокой колодезной воды, “зажгите свои свечи и ступайте осторожно за мной”. Мы подчинились, ожидая церемонии строгой и наполненной светом. Но когда отец мой попытался зажечь свечу она заупрямилась. Дымится, потрескивает, гаснет, и хоть мир вокруг, казалось, дышит пламенем свеча не хочет гореть ни при каком ветре, ни при каком усилии.
После дюжины тщетных попыток батюшка поспешно стал собирать вещи, словно обжёгшись обо что-то чужое. Он крякнул, огляделся, и в глазах его поселился страх.
“Бегите отсюда, бегите! Тут что-то недоброе…”, произнёс он внезапно, и всё было сказано так, будто из глубокого подземного тоннеля. Батюшка с торопливостью человека, потерявшего карту, выскочил за порог, оставив нас в растерянности под неоном кухни.
“Свеча диковинная, батюшка ещё причудливей”, сказала жена моя Марфа, наблюдая, как странно теперь горит свеча, взятая батюшкой с собой.
“Может, у него просто был не тот настрой? Не туда, видать, на кого смотрел сегодня”, попыталась пошутить мама, чтобы разогнать повисшее меж нами необъяснимое напряжение.
“Говорил убедительно, а сам сбежал… Может, там, откуда он всё знает, интернет не ловит”, подумал я, пытаясь найти хоть что-то забавное в этом сюжете, полном сюрреализма и абсурда. “А куда нам бежать мы кредит на пятнадцать лет как ошейник надели; теперь никуда не деться от этих платежей”, заметил я скалясь.
“А что, может, другого батюшку позвать? Или остаться здесь, пусть всё будет как есть?” голос бабушки Вероники, дрожащий, словно звенящий киевский рогалик, вновь вернул нас к реальности ночи, где сон и явь сплелись в один бытовой сказ.
