ЛИДОЧКА
Сергей Васильевич с недовольством осмотрел аккуратно сложенные на кресле брюки и рубашку и с раздражением бросил их обратно. Как же идти в таком виде? Брюки помяты, стрелки давно потеряны, да ещё и блестят сзади позор один. За последние месяцы он похудел килограмма на пять, так что штаны теперь свисали мешком. Про рубашку и говорить неудобно: когда-то она была светло-голубой, теперь стала какого-то унылого выцветшего цвета, манжеты стерлись, воротник стал мягким, как тряпка. Стыдобища! Лидочка и в деревенскую лавку бы не пустила его в таком облике, а он, профессор, в ней ходит читать лекции в университет. Всю жизнь он не обращал внимания на то, что надевал, но выглядел-то всегда с иголочки. Не так, как теперь!
Он раньше и не замечал, как меняется одежда появлялись новые костюмы, рубашки, шапки, галстуки, даже ботинки стоило только намекнуть Лидочке, что надо, или просто засунуть руку в шкаф всё под рукой. Ох, Лидочка, Лидочка Что ж ты натворила, куда ты ушла? Он не ожидал от неё такого предательства! Моложе почти на десять лет была, никогда серьёзно не болела, даже в этот раз ничего не предвещало беды слегка прихворнула, три дня с температурой, и потом кашель какой-то затянулся. Она бы и в больницу не пошла, свои травы бы попила, но нужно было перед новым учебным годом оформить санитарную книжку, так что пошла с учителями в поликлинику.
Всё казалось пустяком, поликлиника обычная районная, а тут так завертелось прямо оттуда Лидочку отправили в больницу и покатился этот кошмар. К Новому году всё уже было кончено. Сергей Васильевич головой всё понимал но в душе на эту поликлинику злился, будто она Лидочку и сгубила, хотя именно там всё вовремя заметили. Но так уж ему виделось: началось от них они и виноваты.
Познакомились они с Лидочкой много лет назад, когда он был ещё вторым годом аспирантом и вёл семинары по интегралам у студентов в Киеве. Лидочка-студентка оказалась среди его подопечных. До сих пор удивляется, что заметил её. Его всегда тянуло к ярким, шумным барышням а Лидочка была тихой, румяной от мороза, с веснушками, будто лето и зимой не кончается, и с пухлыми неловкими пальчиками, в крошечных пятнах чернил и с обгрызенными ногтями. Вот эти пальчики его и покорили.
Не заметил, как привязался: начал провожать её домой, заходить в гости, и даже с Лидочкойной бабушкой пельмени лепить. С этого дня и женился. За сорок лет её фигура стала полной, косички короткими, стала заядлой курильщицей, завучем физматшколы, а всё равно видел те же детские руки и щемило сердце никто другой не нужен был.
Жизнь их не была мирной пасторалью. За столько лет чего только ни случалось! Сергей Васильевич грешил перед Лидочкой, было и лёгких, и серьёзных проступков пару раз даже уходил из дома. И Лидочка не отставала три года бегала к директору завода, что шефствовал над её школой. Но у них были две дочки эти якоря удерживали их семейное судёнышко на плаву.
Казалось бы, несправедливо всё: поначалу бедствовали в коммуналке, потом дети маленькие жизнь переплетена между музыкальной, художественной школами, поликлиниками, катанием на коньках и постоянными младенческими хворями. А теперь и квартира большая, и дочери совсем самостоятельные, внучку показывают по большим праздинкам живи да радуйся А Лидочка всё ушла, как ничего не бывало. И как дальше не сказала, будто инструкцию забыла.
Сергей Васильевич долго привыкал к мысли, что остался один. Да и на похоронах вёл себя не так, как было принято больше напоминал какой-то семейный праздник, чем прощальную вечеринку. Многим показалось не слишком уж он и сокрушается, но это потому, что пришло осознание только через три месяца, когда в Киев пришла весна. Тут уж хандра сразила по-настоящему совсем исхудал, не мог находиться один в их пустой квартире.
К дочерям и податься нельзя было: старшая пропадала где-то в Одессе с экологами, то дельфинов спасая, то журавлей считая; младшая после замужества с головой ушла в свою семью Сергей Васильевич оказался лишним. Вот и начал он ходить по друзьям.
Да какие это были “в гости”: приходил утром, жадно ел, дремал на чужом кресле, тоскливо пил чай с сухарями, крошил их и на себя, и на стол, молча сидел до вечера, дожидался, когда уже совсем неудобно, и уходил домой, чтобы завтра повторить всё сначала.
Дома он почти не ел хотя всегда был семейным поваром, теперь готовить для себя одного не хотелось. Сдал внешне: осунулся, как-то весь поскучнел и поседел, так что друзья переполошились и решили надо его срочно женить.
И вот снова ему велели идти сегодня в театр с какой-то Анной Константиновной. Ничего из этого не выйдет да и сам он в театр ходил лишь изредка ради Лидочки. Всё казалось нелепым, скучным, наигранным. Но Лидочка любила для неё ходил. А теперь вот и друзья считают долгом вручать ему билеты, тянуть за собой на эти спектакли, где он три часа медленно умирает в душных креслах, угощает дам морсом и засохшими пирожными и мечтает вернуться бы домой и уткнуться лицом в подушку, пахнущую Лидочкой или ему так кажется. Неловко отказывать друзьям. Один он жить не умел, да и зачем теперь по-настоящему не знал.
Анна Константиновна сегодня оказалась моложавой, статной, ухоженной женщиной, заметно младше его из тех, что ему когда-то, лет десять-двадцать назад, были по вкусу. Она была миниатюрна, энергична, воспитана, интеллигентна. На её фоне он чувствовал себя старым привидением но ей, похоже, его возраст интересен не был, напротив всячески поддерживала продолжение знакомства.
И сам спектакль оказался коротким без антракта. А после положено было бы пригласить в кафешку, если не удалось отделаться театральным буфетом. Но тут Анна Константиновна будто сама понимала, что он утомлён, и предложила поужинать у неё мол, живёт тут же, рядом, жаркое удалось, пирог к чаю. Наигранность спонтанности читалась сразу, но Сергей Васильевич так соскучился по домашнему теплу, что с радостью согласился.
В квартире у Анни Константиновны чистота и уют, пахнет корицей и ванилью, хозяйка переоделась в спортивный костюм, стала ещё младше, хлопочет на кухне, угощает домашними блюдами, поддерживает лёгкую, непринуждённую беседу. И вдруг промелькнула мысль: а может, остаться бы здесь, чтобы прошлое перестало душить по ночам, чтобы в жизни началась новая, простая и светлая глава.
Домой он отправился нехотя, когда за полночь перевалило. С Аней наметили на завтра выставку, а после обновлять ему гардероб в ЦУМе, чтобы не позорить даму видавшей виды одеждой. В субботу же предстоял семейный обед у неё дома. Анечка мечтала бы выехать с ним на дачу под Вышгородом, но дочь попросила посидеть с внучкой, значит, обед и выйдет домашний с внучкой.
В субботу Сергей Васильевич ещё с утра наведался в парикмахерскую, помолодел лет на пять, нарядился в новую рубашку в клетку и мягкие джинсы, купил букет цветов и шоколадку внучке, отправился к Анне Константиновне. Ещё в подъезде пахло жареной уткой и пирогами, и Сергей Васильевич, не осознавая, напевал себе под нос, глядя на своё отражение в старом лифте.
Анечка встретила его восторженно, как героя с фронта, тут же увлекла на кухню. А где же внучка? поинтересовался он. Сейчас позову, упрямилась, сидит в спальне, улыбнулась хозяйка.
Сергей Васильевич поставил цветы в вазу, нарезал хлеб, откупорил бутылку вина, подготовил стакан сока для девочки и присел к столу.
Знакомьтесь, Сергей Васильевич! Это моя внучка, Лидочка!
Он увидел большие прозрачные глаза, щёчки с румянцем и веснушки на курносом носу. Лидочка смотрела на него насторожённо, волнуясь, снова грызла ноготь на большом пальце. “Вот не хватало прямо тут и умереть”, мелькнуло у него в голове, и он быстро вышел на лестницуно вместо этого Сергей Васильевич улыбнулся по-настоящему, впервые за долгое время. Где-то глубоко, под слоем недавних потерь, боль вдруг отступила. Он осторожно протянул девочке шоколадку и сказал, стараясь, чтобы голос звучал крепко:
Лидочка, давай знакомиться. Я тоже немного волнуюсь.
Девочка рассмеялась, забавно зажав нижнюю губу. Улыбка была узнаваемой теплой, чуть стеснительной, будто отражённой в детском зеркале прошлых лет. От этой улыбки ему стало легче дышать.
Анна Константиновна поставила на стол блюдо с пирогом, накрыла руки Сергея Васильевича своей ладонью, и внезапно все чужое стало домашним: запах утки, полосатые занавески, даже лёгкая возня маленькой Лидочки на кухне. Он больше не был участником чёрной пьесы одиночества теперь заново учился жить, со смешным неуверенным волнением впереди большого, возможно, совсем другого счастья.
Где-то щёлкнула мышка-часовушка, маленькая, как надежда. За окнами плыли облака, и казалось, что весна вот-вот снова ворвётся в город.
