21 марта, утро. Харьков
Проснулся сегодня от резкого, долбящего звонка телефона, сразу выдернуло из сна вздрогнул, будто в ледяную воду окунули. За окном промозгло, тёмные плотные шторы не пропускают ни одного луча не поймёшь, то ли ночь, то ли раннее утро. Экран подсвечивал полумрак возле кровати: без пятнадцати шесть. На сонных автопилоте беру трубку, даже глаз слипшихся открыть не могу, смотрю, кто звонит.
Алло, мам? голос ещё не мой, только что-то хрипит устало. Что стряслось?
Голос матери тут же дрожащий, купаться холодной водой не надо, и так мороз по коже:
Женя, папу увезли в больницу. Сердце… Инфаркт…
Я резко сел на кровати, чуть телефон не выронил. Сон словно смыло, будто кто-то кувалдой по башке стукнул. Не соображаю, что делать. Давит тишина, но внутри какая-то пустота стылым морозом расползается.
Ясно, не своим голосом выдавил, стараясь звучать спокойно. Хотя пальцы уже затекли сжимаю трубку до белизны суставов.
Женечка, приедешь? в голосе мамы надежда, тихая, почти умоляющая. Его положили в реанимацию, тяжёлое состояние… Мне страшно…
Не знаю, мам. Не могу сказать, хочу ли, тихо отбросил, слушая себя как будто со стороны. Ты же знаешь, какие у нас отношения…
В трубке долгое расслабленное молчание слышу только судорожное дыхание матери. И от этого молчания будто в подъезде запирает.
Женя, он же твой отец…
И что? говорю спокойно, хотя на душе пустошью. Это не мешало ему сделать моё детство адом. Почему я должен ему сочувствовать или жалеть? Прости, но даже если что-то случится я не буду плакать.
Нажал сброс телефон упал на одеяло, а я уставился в потолок. Отец… Комуто это слово значимо. Мне пустое место. Для меня он навсегда остался тем человеком, кто учил меня бояться, стыдиться и ненавидеть.
Вспомнил, когда первая трещина в отношениях появилась? Не забуду… Мне тогда десять. После школы бежал домой с акварельным рисунком: дом, мы втроём, на лицах нарисованные улыбки. Хотел показать, чтобы он похвалил. Открыл дверь и чуть не задохнулся от вони дешёвого перегара. Отец опять пришёл нетрезвый, с бутылкой, уже красный, с чёрствым лицом. Я показал рисунок он хмыкнул, швырнул лист на стол:
Ну ты и дурак, слова, как пощёчина. Я, значит, мужик тружусь, а ты мне тут с детскими каракулями?
Я хотел объяснить, что старался для него… Но не успел. Резко схватил меня за плечо, больно вжал большим пальцем, вытолкал за дверь:
Свалишь отсюда потом научишься уважать! и хлопнул дверью, будто запечатал меня снаружи.
Я остался в подъезде тонкая школьная рубашка на мне, мороз за окном, ступеньки холодные. Час простоял почти стучал, просил впустить. Но в ответ “Исчезни! Ты мне не сын!”. Соседка, возвращавшаяся поздно, пожалела и отогрела, отнесла домой. Хватило после того раза попал на месяц в больницу с жёсткой двусторонней пневмонией. Всё замяли маме только стоило сказать, что я сам выбежал и что всё случайно вышло…
В четырнадцать лет получил грамоту на районной олимпиаде по математике. Шёл домой гордый, с пухлым конвертом, представлял, как мама скажет: “Молодец”. Отец лежал в кресле перед телевизором с банкой дешёвого пива едкий запах разносился по квартире.
Чего такой радостный? смотрит, усмехаясь неприятно.
Выиграл олимпиаду, быстрее в комнату хочется убежать, лишь бы не нарываться.
Нашёл чему гордиться. Девки должны думать о свадьбе, а не задачи решать. Да и кто тебя возьмёт, такой страшный? Вот и вся похвала. Скомкал бумагу и ушёл. Смотрел долго как будто её и не нужно было вовсе.
Когда мне было шестнадцать, в первый раз заступился за маму. Отец пришёл хмурый, ужин подгорел. Это стало поводом.
Безрукая! орал, схватил маму за волосы, ремень в другой руке…
Я впервые попробовал встать между ними:
Оставь маму, она устала!
Ответ моего же ремнём. И “Будешь вмешиваться, хуже будет”.
Подобных сцен было много. Потом я почти перестал приходить домой ночевал у друзей, у классной руководительницы, которая не раз пыталась в опеку обращаться. Но в наших условиях всё безрезультатно.
Прошёл час решил всё же ехать в больницу. На автомате натянул джинсы, дёрнул расчёской по волосам, вымылся. Надо поддержать маму всётаки она свой человек, ей сейчас тяжелее всех.
В коридоре реанимации мама на пластиковом стуле, платок комкает, красные глаза. Подхожу сразу кидается в объятия:
Сыночек… прижалась ко мне. Как хорошо, что пришёл.
Я обнял неловко, через силу. Внутри раздражение: не на неё, а на всё это на то, что опять играешь чужую роль участливого сына.
Что врачи? спрашиваю.
Говорят, пока тяжело. Изношенное сердце… Но ведь он был хорошим раньше, помнишь? Мама дрожит вся, опять плачет.
Помню. Гдето в глубине кадры, почти растворившиеся: он катит меня на велосипеде, смеётся, шутит… Это было очень давно, уже как в чужом сне. Потом только ругань, пьянство, скандалы.
Мам, давай не будем сейчас. Лучше просто подождём, сказал, сев рядом.
Время тянется, как мед. Мама вскакивает при каждом враче из реанимации, я молчу, смотрю на стены. Через два часа врач выходит молодой, худой, глаза уставшие.
Родственники Кузьмина? спрашивает, мамин голос дрожит:
Мы… Как он?
Состояние стабилизировалось, но очень тяжёлое, отвечает врач. Можно зайти, но недолго, по одному.
Захожу в палату. Отец как чужой: серый, с капельницей, водитель сердечных аппаратов, полуоткрытые глаза. Мелкий, беспомощный, ничего общего с тем, кто был когда-то страшилой моего детства. Стою, смотрю пустота внутри, ничего, кроме равнодушия. Не смог ни руку взять, ни слова найти. Просто стоял.
Ну вот, встретились, пробормотал еле слышно. Честно, мне не особо этого хотелось.
Он не реагирует дышит просто. Сажусь на стул, думаю, что сказать.
Знаешь, я всё пытался понять: за что. Искал объяснения, думал, может, ты сам несчастный. Никогда не нашёл. Для меня ты останешься тем, кто научил меня ненавидеть и бояться.
Проглотил, сжал кулаки нет, не поддамся.
Я вырос, пап. И страшнее всего ты меня сломал. Не верю ни в любовь, ни в семью, ни в теплоту. За это спасибо.
Сдержал себя, не стал устраивать сцену. Ни слёз, ни злости пустота.
Не знаю, выживешь ты или нет. Мне всё равно, я здесь только ради мамы. Она ещё верит в тебя, я нет. Я просто хочу, чтобы она была счастлива. Даже если для этого надо делать вид…
Встал, взглянул последний раз:
Прощай, или не прощай… сам не знаю. Повернулся и вышел.
Мама ждала у двери. Лицо немного осветилось:
Ну как?
Попрежнему. Только теперь он мне не страшен, пробурчал, а сам еле сдержал усмешку.
Женя, не говори так! мама всплеснула руками. Он твой отец, во благо хотел… посвоему воспитывал…
Я не стал спорить. Её взгляд упрямый, ждущий чуда, как всегда.
Вышел на улицу яркое солнце аж резануло по глазам. Решил пройтись. Зашёл к автомату за кофе, пальцы дрожали. Открыл контакты, выбрал номер Стаса.
Мне с ним доводилось работать вместе последние месяцы болтали о жизни без лишних церемоний, шутили. Просто человек, с которым на душе теплее и свободнее.
Набрал ответил быстро:
Алло.
Станислав, можно к тебе заехать? Просто поболтать или даже помолчать… Не хочется быть одному.
Он чуть помолчал, потом:
Конечно, приезжай. Я дома.
Я кивнул, заказал себе ещё кофе уже успевший стыть, но отпил. Холод отпустил ненадолго. Захотелось найти хоть какойто кусок уюта…
По дороге зашёл в маленькую булочную у него дома взял булочки и маффины, зная, что он их любит. Кассир упаковывал заказ, а я смотрел в своё отражение за стеклом: лицо серое, глаза усталые, но такой ледяной пустоты, как утром, уже не было.
У Станислава дверь приоткрыта захожу, стучусь по привычке. Встречает в домашней футболке, слегка растрёпан, но сразу улыбается тепло, просто, подомашнему.
Привет, качает головой и обнимает. Что случилось?
Вдохнул родной запах кофе, чуть задержался в объятиях, чувствую: пусть мир рухнет, тут мне не страшно. Уткнулся в плечо, выдавил:
Отец попал в больницу. Инфаркт.
Станислав внимательно посмотрел, мягко сократил паузу:
Как ты сам?
Вообще никак, пожал плечами, прочего не придумал. Даже страшно оттого, что всё равно.
Пошли, я сварю кофе. Нормальный, а не тот, что из автомата, позвал меня на кухню.
Я сел за стол у окна, он поставил чашки, булки. Посидели молча, редко бросая слово. Было хорошо никакой спешки, сдавленной тишины.
Я всю жизнь боялся стать похожим на него, вдруг сказал потихому, глядя в чашку, как будто впервые решился признаться даже себе.
Станислав молча подлил мне ещё кофе, не лез с расспросами. Просто слушал. Я повторил:
Боялся вырастить в себе такую же злость и жёсткость… и, кажется, стал другим: стал бояться людей, близости, доверия.
Голос срывался от усталости, но было облегчение от того, что можно это произнести.
Он коснулся моей руки, тепло, поддерживающе:
Ты не он. Ты совсем иной.
Не знаешь ты… Когда я срываюсь на работе, когда терпеть никого не могу. Иногда ловлю себя на желании кричать, огрызаться, унижать…
Знаю, потому что вижу, твёрдо смотрит. Ты помогаешь коллегам, объясняешь новичкам, переживаешь за каждого. Видел, как ты радуешься своей собаке в тебе много тепла.
Сел на стуле, слабо улыбнулся, впервые за день искренне:
Собака единственная, кто всегда рад видеть меня.
Не единственная, серьезно заметил он. Тебя уважают на работе, ты нужен друзьям.
Опустил голову вдруг понял, как приятно не чувствовать себя виноватым за равнодушие к отцу.
Самое странное нет чувства вины, что не переживаю. Иногда кажется лучше бы он не вернулся домой…
Имеешь право, Станислав кивнул. Никто не может диктовать, что ты должен чувствовать. Не по-твоему хотят это их дело.
Мама хочет, чтобы я был с ней, ухаживал, поддерживал, молился… А я не могу и не хочу. Не хочу играть чужую роль.
Это твой выбор. Ты не должен становиться кем-то другим ради чужих ожиданий.
Я выдохнул, впервые почувствовав: стало чуть легче, будто ктото на минуту снял тяжёлый груз с плеч.
В детстве хотел, чтобы он извинился. А теперь понял: никогда этого не будет. Даже если выживет ничего не изменится.
Ты давно уже не тот мальчишка, которому больно, сказал друг. Ты стал взрослым и сильным сам по себе. Ты смог защитить себя.
Мама верит, что он изменится… прошептал я, глядя в чашку.
Ей, видимо, просто нужна надежда, чтобы держаться, думает он. Ктото верит, ктото отпускает: так все и справляются.
Ты всегда так говоришь? спросил я, чуть улыбнувшись.
Нет. Просто слушаю, не судя, честно ответил он.
Доели булочки, допили кофе. Накрыло усталостью тяжёлой, липкой.
Можно у тебя остаться ночевать? Не могу домой, не хочу один…
Конечно, дружище, без вопросов.
Включил мы телевизор, выбрали комедию. Почти не смотрели, болтая о пустяках, иногда молчали но тишина была уютной, не давящей.
Вечером позвонил маме долго собирался с духом.
Всё в порядке, давление в норме, сказала она. Ты главное не волнуйся…
Рад слышать, выдохнул я.
Приезжай завтра? осторожное ожидание в голосе.
Посмотрю, честно не пообещал. Мне нужно собраться с мыслями.
Береги себя, сын.
Положил трубку, провёл рукой по лицу. Станислав только спросил:
Всё в порядке?
Да, мама держится, сказал я. А у меня каша в голове: вина, злость, тревога.
Просто дыши и живи сегодняшним днём, мягко сказал Станислав.
На следующий день всётаки поехал в больницу. Нужно было поставить точку.
В палате тишина. Отец выглядит чуть лучше открытые глаза, ровное дыхание, но всё такой же чужой. Я встал у кровати, сжал кулаки.
Привет. Это последний визит, тихо сказал я. Ты выжил, и теперь твоя жизнь в твоих руках.
Ждал реакции не дождался. Он не смотрел на меня, только в потолок.
Я не прощаю тебя, сказал твёрдо. Но и ненавидеть больше не стану иначе никогда не стану свободным.
Повернулся к двери, сделал два шага, оглянулся:
Прощай.
На улице свет и детская площадка, играют дети, жизнь идёт. Я вдруг понял моя жизнь тоже может идти. Без оглядки, без страха.
Позвонил Станиславу: “Можно ещё заехать? Хочу поговорить.”
Вскоре сидел у него на кухне. Он поставил чай, выслушал меня я рассказал о детстве, о том, как сложно перестроиться, как страшно признаваться в собственной чёрствости.
Наверное, пора обратиться к психологу, признался я. Хочу научиться просто жить, доверять себе.
Отличная идея. У меня есть контакт хорошего специалиста, поддержал он.
Я впервые улыбнулся легко и понастоящему.
Раньше считал: об этом стыдно говорить, что это слабость. А теперь понял, что большая сила разрешить себе жить иначе.
Никакого стыда тут нет, строго сказал Станислав. Ты не виноват. Ты имеешь право быть собой.
Я кивнул, чувствуя, как внутри чтото отпускает. Проясняется дорога впереди, как после дождя.
Что будешь делать? спросил друг.
Не знаю. Но точно больше не буду ждать, что отец извинится, и не стану винить себя за свои чувства. Хочу быть счастливым и не прятаться.
Звучит как начало, сказал он.
Да, глянул в окно на спокойный весенний вечер. Как первый день новой жизни.
Сегодня вынес главное: свобода есть, когда отпускаешь боль прошлого. Жизнь не про ожидание, а про движение вперёд. И так обязательно будет светлее.
