Утром супруга сообщила мне, что у нас будет четвёртый ребёнок. И тут же добавила:
На квартиру денег нет. Придётся добиваться государственной. Ты ведь выбивать ничего не умеешь, значит, каждый год я буду приносить по младенцу если не количеством отца, так количеством детей квартиру получим!
В Институте я нерешительно приоткрыл дверь в кабинет, где висела вывеска «Дирекция». Внутри было полно народа. Директор Николай Александрович Балашов и его заместитель Василий Егорович Карпенко проводили собрание.
Коллеги, нам важно сохранить престиж института Мы обязаны обогнать другие вузы по всем спортивным показателям Ах, вот и наш герой! вдруг заметил Балашов и кивнул мне.
Я смутился.
Я не герой Я о квартире хотел
Дом сдают через неделю, торжественно сказал Карпенко. Вы у нас первые на очереди. Как только прыгнете сразу новоселье.
Куда прыгать? я улыбнулся от облегчения.
С парашютом. Завтра соревнования.
Улыбка с моего лица тут же слетела.
Прыгать куда?
На землю, спокойно ответил Карпенко.
Это зачем?
Вы телевизор совсем не смотрите? удивился Балашов. Сейчас артисты фигурное катание осваивают, певицы висят на трапециях учёные теперь тоже удивляют: рекорды ставят. Вот профессор Быков вчера на боксерском ринге был, он показал в сторону тщедушного Быкова с разбитым носом и лейкопластырями. Доцент Крячин в субботу вольную борьбу испытывал теперь реанимация. Теперь ваша очередь. Остались только прыжки с парашютом.
У меня подкосились ноги.
Когда прыгать? выдавил я.
Завтра. В День Пернатых, объявил Карпенко.
Я посмотрел на Балашова в поисках поддержки.
Птицам зачем, чтобы я разбился? спросил я.
Директор положил мне руку на плечо.
Жильё, как многодетному, вы получите в любом случае Но ведь квартиры есть с балконом, а есть без. Есть с видом на парк, а есть на химзавод При распределении учтём ваши спортивные заслуги.
Повисла пауза. Я молча проглотил валидол и спросил:
Если я не долечу до земли?.. Или промахнусь?.. Семье хоть с видом на парк достанется?
Карпенко широко улыбнулся:
Вдовам и сиротам вне очереди Не переживайте, у вас будет опытный напарник, показал он в сторону бледного аспиранта с очками, жавшегося к стене.
Это аспирант Смирнов. Его и так сокращать хотели.
Я с детства боялся высоты. Голова кружилась даже на табуретке. Само слово «самолёт» вызывало тошноту. Поэтому вечером дома я тренировался: десять раз прыгал с тахты на ковёр.
Утром нас с аспирантом повезли на длинном чёрном «Газеле», похожем на катафалк. Сзади следовал Балашов на служебной «Волге». За ним в трамвае группа поддержки: человек тридцать преподавателей и профессоров.
В аэропорту нас встретил Карпенко и оркестр, заказанный через агентство. Играл прощальный марш. Но поскольку пригласили похоронный оркестр, марш вышел чересчур пронзительным даже пилот прослезился. Трёх музыкантов затолкали с нами в самолёт, чтобы поддержать нас веселой мелодией на выходе.
Инструктор молчаливый, задумчивый мужчина мельком глянул на мой живот и велел выдать мне дополнительный парашют. На меня навьючили второй мешок. Если аспирант был одиночный верблюд, я двугорбый.
В воздухе инструктор ещё раз перечислил, при каких обстоятельствах парашют не раскроется, трижды перекрестил нас и нежно поцеловал. Потом приоткрыл люк, виновато глянул на меня:
Пора.
Я молча вручил ему конверт.
Передайте жене, если будет сын пусть назовёт в честь меня.
Страшно только сначала, потом ничего не чувствуешь, попытался успокоить меня инструктор.
Вперёд, герой! бодро крикнул пилот.
Оркестр заиграл “Прощание славянки”, я зажмурил глаза и прыгнул. Когда открыл часть меня уже болталась в воздухе, другая застряла в люке. Инструктор и аспирант всей массой пытались вытолкнуть меня, но без толку.
Намылить надо! предложил аспирант.
Инструктор начал нервничать:
Освободите проход! Задержка соревнования!
Как? заорал я.
Выдувайте воздух!
Я с силой выдохнул и пролился вниз. Кольцо дёрнул ещё в люке, поэтому парашют зацепился за шасси и я повис под брюхом самолёта.
Пилот начал крутить фигуры высшего пилотажа, пытаясь стряхнуть меня, но я держался крепко.
Отпустите самолёт! кричал инструктор. Но я вцепился так, что никакая сила не могла меня стянуть.
Инструктор высунулся из люка, схватил меня за пиджак, а аспирант держал его за ноги. И тут самолёт дёрнуло, инструктор вывалился за ним и аспирант, вцепившийся мёртвой хваткой в его ноги. Инструктор ухватился за меня, а аспирант за него.
Вся наша троица болталась на высоте, словно цирковые акробаты под куполом.
Музыканты сыграли “Летите, голуби, летите”.
Инструктор орал, что аспирант пережал ему артерии и грозит гангреной. Я предложил аспиранту свои ноги те висели свободно, но его устраивала только крепкая и тонкая нога инструктора.
Самолёт не мог сажаться с болтающимся грузом из трёх человек, он кружил над аэродромом, резко снижаясь пытался сбросить нас на траву. Тем временем аспирант уже почти волочился по земле, но не отпускал ноги инструктора и снова взлетал к небу.
Инструктор проклял свои ноги и желал оторваться вместе с аспирантом.
Оркестр играл “Крылатые качели”.
Топливо почти на исходе. Из люка высунули длинную палку с петлёй, поймали аспиранта за ботинки, осторожно втащили его, потом инструктора, а последним меня. Меня втянули только до пояса, остальная часть болталась наружу. Но страха уже не было: самолёт снижался на посадку. Мне оставалось просто пробежать вместе с ним полкилометра по полосе.
Никто не погиб, все целы, даже оркестр сыграл самый весёлый из всех известных траурных маршей.
Только инструктор не мог встать: аспирант всё ещё стискивал его ноги тисками своей паники. Рукастым лаборантам пришлось разжимать его пальцы плоскогубцами.
Когда инструктора, наконец, поставили на пол, все увидели, что его брюки превратились в короткие шорты. На самом деле ноги у него за время подвешивания просто вытянулись, как у аиста.
Завтра будут ещё прыжки, тихо озвучил Карпенко.
Инструктор побледнел и на своих новых длинных ногах запрыгал к телефону. Куда звонил и о чём говорил, никто не знал. Но мне засчитали победу во всех подходящих соревнованиях ближайшего десятилетия. Заодно установили рекорд: ведь я бежал вровень с самолётом хоть и туловище моё летело, а ноги топали по полосе, результат разделили пополам.
Вечером я понял: страх штука преходящая, а семья и крыша над головой дороже всякого парашюта.