Я стою в тёмном коридоре на полу выложены старые газетные листы, по ним ползут слова, похожие на мелких изб, будто тараканы, и каждая буква тянет за собой шлейф запаха отцовского табака и чернил, которыми когда-то мать подписывала квитанции за квартиру. Всё пространство вокруг закручено в спираль, и только голос, доносящийся из прихожей, звучит чётко:
Я решила, Лена. Квартиру на Пушкинской перепишу на Максима. Ты же не против?
Пауза, чайная ложка в моих руках вдруг становится вязким ртутным червём и падает на блюдце с низким эхом как подземные колокола на Лукьяновском кладбище. Андрей Петрович, мой отец, ещё давно говорил, что нельзя шуметь утром, иначе день пойдёт вкривь.
На Максима?.. Мама, ему три года.
Чтобы богатым вырос. Я к тебе перееду, у тебя на Большой Васильковской хватит места.
Мать стоит на пороге, ещё не сняла свой вечнозимний плащ, из полотна которого сыпется звёздная пыль. Сумка раскрыта под её пальцами на свету блестят кусочки нотариальных бумаг, похожих на тонкие лунные блины. Вся прихожая наполнилась её одеколоном «Красная Москва» духи, что держатся в воздухе уже лет тридцать, никуда не уходят и подступают к горлу, как первый снег за утренним окном в Киеве.
Внутри меня гремит одно слово переписать, переписать, переписать… как звук шагов на мостовой Андреевского спуска. Я иду на кухню, чайник сам собой включается, чашки выходят из шкафа построем, ложки плывут по воздуху, сахар высыпается без рук.
Чай хочешь? мой голос, будто чужой, плывёт по комнате.
Конечно, доченька. Мама снимает плащ, бросает его на спинку стула. У тебя тут прохладно. Батареи вялые?
Греют нормально.
А мне холодно. Вот у нас на Крещатике тепло было, Серёжа звонил в ЖЭК сразу всё отрегулировали.
Я молча ставлю перед ней чашку чая. На стене фотография: я, Серёжа, мама, отец. Я стою сбоку, совсем на отшибе, будто вырезана из иной семьи ножницами, которыми когда-то обрезали школьную ленту на выпускной.
Нотариус завтра ждёт, говорит мама, помешивая сахар, в десять, документы Серёжа собрал. Молодец он у меня.
А моя доля? тихо дышу я.
Глаза её дрогнули.
Какая доля? Доченька, мы же семья. Квартира внуку, всё останется своим. Максим потом скажет спасибо.
Моя половина, мама. По документам.
Ну и пусть. Всё равно ведь жить тебе негде и не собираешься в ней. Серёже с Ольгой и ребёнку простор нужен. Я к тебе тебе же одной не скучно будет?
Я смотрю в окно осенний вечер выползает по дождливому Киеву, фонари плывут по воде, как золотые рыбы и дворник в оранжевом фартуке метёт листья, которые превращаются в чёрные солнца.
Я подумаю, мой голос становится паутиной.
Не надо думать. Завтра в десять, вот адрес нотариуса, не забудь, голос мамы похож на железные замки.
Я сказала, подумаю.
Тишина. Я слышу, как скрипят молнии на её плаще, дверь закрывается за ней остаюсь одна с квартирой, где весь запах только мои сны. Её слова проносятся в воздухе, как чёрные вороны над Институтской.
Ты меня расстраиваешь, Леночка. Ты всегда была упрямая, не то что Серёженька.
Треск ее шагов гулко летит вниз, великую шахту лифта. Я ложусь на диван. Трещина на потолке извивается, как змей в поднебесье, я считаю изгибы не овец, а следы своих забытых снов.
Марина пишет: «Как ты? Заходи в «Ласточку», у меня овсяное печенье». Мои пальцы сами отвечают: «Завтра».
Я лежу с телефоном на груди, а слова снова превращаются в детство. Мне восемь, у Серёжи именины стол пуст, только кусок торта с розочкой: мама даёт его брату. Я облизываю улицу за окном она слаще любого крема.
Лена большая, она в другой раз поест, мама гладит Серёжу по голове, и я иду в комнату считать трещины на незапятнанном потолке.
Я просыпаюсь утром от тяжести в голове. На улицах Киева пахнет кофейнями и свежей бумагой, время течёт в гривнах и гудках маршруток. В «Теплодоме» на Позняках пахнет клавишами и цифрами. Нина из бухгалтерии говорит:
Леночка, ты бледная сегодня.
Просто не спала.
«Компливит» помог бы. Я каждый день пью, силы как у коня, смеётся Нина, а в глазах у неё отражаются забытые лица её внуков.
В обед я выхожу в парк под каштанами. Скамейка покрыта золотистыми листьями. Я держу бутерброд, будто он билет на поезд в прошлое, но не открываю рот, просто смотрю, как тени людей скрипят на мостовой за фонтаном.
Сергей звонит я не беру. Сообщение: «Лен, мама расстроилась, позвони».
Хлеб стал песком, колбаса воздухом, я вспомнила, как меня в детстве мама гнала в дождь за хлебом. Для Серёжи молоко и мёд, для меня мокрый хлеб под дождём, в обмен на взгляд через плечо.
Моя температура сорок в тени, но всё равно иду в школу, ем хлеб с маслом и воду из-под крана, потому что суп нужен брату ему выздоравливать.
Домой вечером. Телефон голос Серёжи рикошетит из будущего прямо в меня:
Лена, подпишешь?
Нет, уже не думаю. Не подпишу бумаги.
Голос его вспыхивает, как спичка винит меня, орёт о жадности и одиночестве, о том, что любовь мамы его, а не моя. Я выключаю телефон, и тишина начинает цвести в комнате, как засохший цветок.
В памяти вспыхивает письмо из Питера, когда мне было шестнадцать. Университет, стипендия, захлёстывающая радость и мамино «Нет». В плите каша, слова, как кирзовые сапоги: «Кто меня с Серёжей бросит? Ты девочка, тут живи». Письмо в пламени ванны чернеет и падает. На ужин отец смотрит в бокал, а я делю будущую жизнь на до и после.
Вечером по коридору идёт прошлое: Серёжа живёт у мамы, жена Ольга в углу стульев, я приношу деньги на половину квартиры, но благодарностью там пахнет только стиральным порошком. Я всегда была запасным аэродромом, а теперь нет. Теперь я сижу на скамье посреди городских призраков, и даже мои ботинки кажутся чужими.
Когда я в сорок три встречаю в отражении раздражённую женщину с тонкими руками, я вижу на пальцах нет колец, в глазах нет «да», только вечное «можно?». Я вспоминаю, как в тридцать отец ушёл в другой мир, а на похоронах я держала зонт, чтобы мама и Серёжа не промокли, а я сама не заметила, как промокла до костей.
Время в квартире течёт медленно, как варенье. Горькое. Мама приходит с яблочным пирогом: «Пекла для тебя, доченька». Я ем, и вкус у него детства, где всегда Серёжа, а мне остатки. Мама снова о квартире: «Всё для Максима, все должны быть вместе». Я смотрю ей в глаза.
Нет, мама. Не подпишу.
Тишина падает, будто в колодец.
Как же так… Я же старая, куда мне?
У тебя есть пенсия, мама. Свой выбор.
Мы же семья!
Семья тогда, когда доля есть у каждого.
Скатерть промокла от чая, мама сжимает чашку там вся наша жизнь.
Вечером снова Марина: «Приходи, поговорим». Я иду, слушаю её простую правду, что не должна никому и ничего. И впервые, быть может, шёпотом признаю больше не буду. Не обязана.
Вечерние улицы Киева светятся неоновыми огнями, у каждого своё тепло за окнами у меня свой остров, где никто больше не пересчитает мои стены.
Сергей звонит ночью «Ты ребёнка жилья лишаешь!» его слова, как мятая газета, звучат вхолостую. Я отвечаю квартира теперь не разделится без меня, я устала быть младшей.
Сон приходит странный: я стою посередине комнаты, глаз, как ключей у сторожа, много, но ни один не поворачивается к двери. Все смотрят на Серёженьку в центре, мать гладит его, а меня нет, меня даже тени нет только звук шагов вдоль реки, где нет ни моста, ни лодки. Я просыпаюсь в слезах, но день снова идёт, и я завариваю кофе, как всегда.
Ольга пишет: «Можно поговорить?» И мы сидим вечером, и она рассказывает её страх перед Серёжей и своими тенями. Я говорю правду ты не слабая, ты запуганная, а она отвечает: «Я люблю его». Но любовь это не страх, а когда боишься истончаешься, становишься невидимкой.
Мама пишет ночью: «Серёжа кричит, приезжай». Я не еду. Её проблемы теперь только её.
Мама появляется на пороге осунувшаяся, с мокрыми волосами, с пакетами бумаг, в которых затекли слова нотариуса. Говорит: «Он меня толкнул. Я останусь у тебя?» Я впускаю её, но на время.
И вот тишина: мама моет чашки, я считаю трещины мы живём, как две лодки в одном тумане. Она однажды уходит искать комнату. «Спасибо, что приютила», говорит.
Сергей появляется снова пьяный, с запыхавшимся лицом, с криком: «Пусти мать домой!». Я не пускаю. Мать выходит и впервые говорит ему «Нет». Он плюёт, уходит.
Мама дрожит. Я обнимаю её ненадолго: «Все ошибаются». Она плачет, я молчу. Мы обе впервые поняли друг друга.
Вскоре мама уезжает «На Гагарина, недорого». Я не ненавижу, просто пустота. Она спрашивает, позвоню ли я. Я говорю: «Позвоню, когда нужно».
И остаюсь одна. В квартире, где трещина на потолке похожа на путь, который я никогда не пройду полностью.
За окном улицы Киева звенят как будто всё кончилось, но всё только начинается.
