35 лет я работал председателем МСЭК в Киеве и безжалостно снимал инвалидность с тех, кто мог еще трудиться. Я гордился тем, что экономлю государственные гривны. Но когда у моего брата случился инсульт, а мои же коллеги с холодной любезностью отказали ему в памперсах, сказав: «Он же двигает рукой!», я вдруг понял, кем был всю жизнь цепным псом системы, где сострадание не в чести.
В Украине инвалидность никто не раздает, ее вырывают зубами, доказывая, что ты почти уже призрак. А я был самой непробиваемой стеной, через которую ломались чужие жизни.
Меня зовут Дмитрий Павлович. Мне шестьдесят девять лет. Год назад я ушел с должности председателя врачебной комиссии по медико-социальной экспертизе в крупной государственной больнице в Киеве. Через мой кабинет прошли тысячи безногие и слепые, онкобольные и диабетики. Репутация у меня была железная: знал все уловки, сразу различал симулянтов, кто мечтал ухватить группу ради льгот на коммунальные услуги или лишней прибавки к пенсии.
Задача, которую мне негласно ставили начальники, была кристально ясна: сохранять бюджет фонда. Чем меньше признанных инвалидов тем выше премии у руководства. Вот я и снимал группы с людей без пальцев, глядя им в глаза и говорил:
Вторая рука есть? Значит, работать способен, будьте вахтером, вон телефоны берите. Государство вас кормить не обязано, группу снимаем. Следующий!
Я отказывал матерям детей с ДЦП в хороших креслах, выписывал только отечественные коляски, от которых дети потом орали от боли. Я объяснял:
По нормативу все правильно, украинское производство не хуже. Терпеть придется.
Я спал спокойно. Считал себя государственным человеком заслоном от хапуг. Получал достойную зарплату, слушал уважение начальства, ездил на служебной машине, жил в своей уютной квартире.
Пока беда не пришла ко мне.
Моего старшего брата, Анатолия, разбил инсульт, когда ему было семьдесят. Всю жизнь он трудился машинистом в депо, был веселый, умелый человек. Мы собирались выйти на пенсию, уехать за город в село под Черкассами, нянчиться с внуками
Все рухнуло в одну секунду в душный августовский день. Массивный инсульт.
Когда я добежал до реанимации, врач осторожно отвел взгляд:
Дмитрий Павлович, вы же медик, сами понимаете: правая сторона парализована, речь пропала, глотать не может. Прогноз тяжелый. Он выживет, но инвалидность глубокая.
Я забрал брата домой через месяц. Из сильного, бодрого человека он превратился в беспомощного ребёнка, хоть и лежавшего в теле взрослого мужчины. Один живой глаз, по подбородку всегда текла слюна
Начался ад каждый украинец, ухаживающий за тяжелобольными, поймёт. Перевороты каждые два часа, чтобы не было пролежней. Памперсы, кормление из ложки, бешеная усталость. За два месяца я похудел на десять кило, угробил спину, разучился спать дольше трёх часов.
Денег не хватало катастрофически. Пенсия брата уходила на сиделку и лекарства. Нам срочно нужна была первая группа инвалидности и индивидуальная программа реабилитации чтобы получать бесплатные памперсы, противопролежневый матрас, функциональную кровать.
Я собрал все бумаги и пошёл на комиссию в ту же самую, которой тридцать с лишним лет руководил но теперь в качестве просителя.
Возглавляла комиссию моя бывшая заместительница Оксана, та самая, которую я приучал быть строгой.
Я завез Анатолия в старой инвалидной коляске, взятой напрокат.
Оксана посмотрела поверх очков, и ее взгляд был холоден. Таким же взглядом кассового аппарата я сам глядел на людей тридцать пять лет.
Она попросила брата поднять левую руку он с трудом поднял, дрожа от усилия.
Дмитрий Павлович, бодро сказала она. Смотрите, динамика есть! Рефлексы сохранены.
Оксан, да он под себя ходит! прохрипел я. Не говорит, пролежни уже идут, нужны первая группа и матрас!
Она устало улыбнулась, точно как я это делал сотни раз:
Дмитрий Павлович, инструкции вам известны. Первую группу дают только при абсолютной утрате возможности самообслуживания. Антолий Петрович может левой рукой дотянуться до рта значит, частично себя обслуживает. Вторая группа.
А памперсы? голос дрожал. Нам минимум пять в сутки надо! На нашу пенсию не купить!
По Министерству три в сутки положено при второй группе. Матрас пока не положен. Больного надо было чаще переворачивать. Бюджет не резиновый, вы же сами меня учили. Следующий!
Бумеранг.
Я выкатил брата в коридор.
В тоннеле этого коридора томились десятки людей: старики с тростями, женщины после химии, мамы с больными детьми в колясках. Они сидели в этом темном холле часами, каждый в надежде доказать очередному железному врачу, что они хотят жить, что им больно.
Я тогда вспомнил всех. Дед-афганец без ноги, которому не дал немецкий протез: Вы уже старенький, и на украинском по квартире походите нормально, сказал тогда я. Он плакал в моем кабинете. Женщину с четвертой стадией рака, которой поставил вторую рабочую: Дома шить можете, рак лечится. Она умерла через два месяца.
Я понял: все эти годы я не экономил деньги страны я лишал стариков достоинства, был деталью жестокой машины, которая заставляет больных стыдиться своей слабости. Теперь эта машина смолола меня.
Я опустился на корточки перед инвалидной коляской брата моего сильного Анатолия, когда-то способного поднять меня одной рукой. Теперь слюна стекала у него по подбородку. Он не мог говорить, но его глаз смотрел на меня в нем блестела горькая, безмолвная слеза. Он все знал: его списали, его жизнь, все налоги, заплаченные десятилетиями, не стоят лишнего памперса.
Прости, Толик, зарыдал я в коридоре, уткнувшись в его колени. Простите меня все Господи, простите.
На следующий день я написал заявление об уходе. Отказался от пенсии госслужащего, ушёл со скандалом, продал машину купил брату лучшую кровать и немецкий матрас. Все памперсы теперь покупаю сам.
Но сделал кое-что важнее.
Теперь я работаю бесплатно помогаю другим людям с инвалидностью. Хожу по комиссиям с немощными стариками. Я знаю, как обойти все бюрократические уловки. Если врач пытается отказать послеинсультнику в памперсах, кладусь на стол с выписками из закона, грожу прокуратурой, добиваюсь коляски, путевки, лекарства. Я стал бойцом против этой системы.
Мой брат так и не встал. Врачи говорят, что он долго не проживёт.
Но каждый раз, когда мне удается выцарапать для чужого парализованного деда первую группу, я возвращаюсь домой, сажусь у постели брата, беру его безвольную руку и тихо говорю:
Мы еще одного спасли сегодня, Толя.
И мне кажется, что он улыбается.
Мы живем в мире, где старость считается позором, а слабость преступлением. Но рано или поздно этот колокол отзовется по каждому. Ни должность, ни знакомства не спасут от беды.
И если сегодня ты отказал слабому не удивляйся, если завтра система переступит через тебя.
Теперь я понял: сострадание единственное, чем человек может защититься от жестокости мира.
