Больше не жена
Толя, ну ты давление мерил? Таблетку выпил? Мария заглянула в комнату, вытирая руки о фартук.
Господи, Мария, оставь ты меня со своим давлением, пробурчал он, не отрываясь от телефона. Мне через час на совещание. Где моя голубая хлопковая рубашка? Погладила?
Да я вчера три рубашки погладила, сам говорил эту в химчистку нести, там пятно…
Все у тебя не так! Ничего нельзя доверить. Ладно, давай уж любую. И чай покрепче сделай, твой ромашковый уже надоел.
Мария опустила плечи, но ничего не сказала пошла на кухню.
За окном ноябрь, сырой, серый Петербург. В доме напротив одни темные окна, только в двух-трех окнах светится. Мария Николаевна Григорьева, пятьдесят шесть лет, стояла у плиты, смотрела, как закипает вода в старом чайнике, у которого эмаль слезла с носика. Всё собиралась купить новый да руки не дошли.
Заварила ему крепкий черный чай. Положила на тарелку два бутерброда хлеб с маслом и сыром, корочки срезала, у Толи же желудок, как он любит повторять… Порезала помидор, хоть они в ноябре и на вкус как бумага, зато витамины. Поставила всё на поднос и понесла в комнату.
Анатолий Сергеевич Григорьев, пятьдесят восемь, сидел в кресле, утыкался в телефон. Три месяца как начальник отдела. До этого был рядовым инженером лет двадцать. Потом ушёл на пенсию Семёнов, и Толю как самого старшего в отделе поставили вместо него. Дали надбавку двенадцать тысяч гривен, отдельный кабинет, и что-то переменилось внутри: взгляд, манеры, отношение к себе и к дому.
Ставь сюда, не глядя, кивнул он на журнальный столик.
Мария аккуратно поставила поднос. Молча постояла пару секунд.
Толь, правда, выпей таблетку. Вчера жаловался на голову.
Вчера да, а сегодня не болит! Всё, мне звонить нужно.
Она вышла, встала в коридоре, глядя на пальто мужа, свои старые пуховик и погнутый зонт на крючке. Постояла и пошла протирать подоконник на кухне просто чтобы занять руки.
Вот так у них уже недели три. Как только Толя получил должность и съездил на семинар под Архангельском будто бы новый человек вернулся. Подтянутый, коротко остриженный, другой совсем. Сначала Мария даже обрадовалась оживился мужик! Но стала замечать перемены.
Теперь еда не нравилась: борщ «пересолен», котлеты «сухие», гречку с тушенкой вдруг обозвал «студенческой едой». На его замечание Мария вздохнула, но промолчала. Готовила ему рыбу, салаты, как он просил. Он съел молча, и всё. На следующий день пришёл с работы и начал сравнивать:
У Николая Ивановича жена не работает, весь дом на ней, и выглядит хорошо!
Мария хотела бы ему ответить: что тоже не работает четыре года, как бухгалтерию сократили; что всё по дому на ней, таблетки, поликлиника, аптечные очереди; что резину на шиномонтаж возила, потому что ему нельзя давление. Но не сказала. Привыкла молчать.
А вот два дня назад случилось то, после чего молчать уже не получилось.
Вечером он пришёл поздно, Мария только вынула куриный суп варила долго, на втором бульоне, для него. На кухне пахло укропом.
Чего так задержался? крикнула с кухни.
Работы много, буркнул, скидывая ботинки прямо у двери.
Суп готов, иди ужинать.
Зашёл, заглянул в кастрюлю, поморщился:
Опять куриный?
У тебя же холестерин…
Знаю. Но надоело уже как больной питаться.
Она наложила ему суп, хлеб нарезала. Поел, тарелку не отнёс, ушёл. Она убрала, вымыла посуду, протёрла стол. Зашла сказать про компот.
Он опять в телефоне. Что-то цветное мелькнуло, быстро убрал от глаз. Толь, компот будешь?
Он посмотрел на неё долго, оценивающе:
Нет. Мария, ну посмотри на себя.
Что?
Посмотри на себя. Когда в салон ходила последний раз? Волосы какие, халат дурацкий… Ну, как бабка деревенская выглядишь!
За стеной у соседей телевизор бубнил, в кухне капал кран.
Толя…
Я правду говорю! Мне теперь meetings, корпоративы… Люди смотрят жена должна выглядеть достойно!
Какие люди…? За три месяца никого не позвал.
Потому что стыдно! Коробкова жена как с картинки. А ты… Постарела, халат этот, волосы не крашены…
Анатолий. Нам обоим за пятьдесят.
Вот именно! Поэтому надо за собой следить! Я вот в зал записался. А ты только дома и сидишь…
Только дома… ей самой показалось, что голос очень холоден. Хорошо, Толь. Всё поняла.
Она спокойно вышла, выключила свет на кухне. Вся суета автоматом. А внутри только ощущение, что всё встало не так: мебель двинули и вроде неудобно, а потом думаешь давно пора.
Ночью не спала. Он быстро захрапел, она лежала в темноте, думала. Последние десять лет как обслуживающий персонал: готовка, стирка, аптеки, врачи, его давление, таблетки от давления «Энап», от холестерина «Розувастатин», для суставов дорогой, почти тысяча гривен упаковка. В блокноте всё записывала, чтобы не пропустить ни дня таблетки.
А теперь он ей «стыдно» и «бабка деревенская». Долго думала, а к часу ночи решила: хватит!
Не ушла, не устроила скандал просто перестала делать то, что привык делать для него как кран открыт: надо взял, не надо закрыл. Пусть теперь сам.
Наутро встала, как обычно, в шесть. Заварила себе ромашковый чай, который он не любит. Записалась в салон дорогой, где от 1200 гривен стрижка, никогда не ходила туда. Курсы скандинавской ходьбы в парке тоже записала себе, вторник-четверг утром.
В семь, когда Толя вышел, на столе только его кружка. Хлеб в хлебнице, масло сам найдет.
А завтрак?
Всё есть, не отрываясь от телефона, ответила Мария.
Он сам налил чай, нарезал хлеб, поел, ушёл молча.
В среду пошла в салон. Молодая мастер с короткой стрижкой долго осматривала волосы:
Давно не красились?
Три года, призналась Мария.
Сделали аккуратное мелирование, подстригли. За два с половиной часа вышла обновлённая. Не моложе, но словно другая та, которую почти забыла. Потратила 3600 гривен. Купила дорогой крем 800 гривен, и решила: пусть.
Толя вечером всмотрелся в её волосы, ничего не сказал и не надо.
Через неделю закончились его таблетки. Раньше бы Мария заранее купила, теперь пустая упаковка на тумбочке. Сам увидит.
Мария! Таблетки кончились! крикнул.
Я знаю, из кухни.
Почему не купила?
Ты взрослый человек. Сходи сам.
Пауза.
У меня работа.
У меня свои дела.
Дел у неё и правда прибавилось скандинавская ходьба по утрам, познакомилась с Верой Михайловной и Раисой Павловной: одна в школе работала, другая пенсия с внуками. Вместе гуляли по парку а Мария только теперь поняла, как это приятно.
Толя купил таблетки сам. Положил демонстративно на тумбочку, ничего не сказал.
Позвонила подруге Рите Ивановне, с которой когда-то работала:
Рит, не хочешь в субботу в кино или в кафе?
Мария, всё хорошо? удивилась: уж года четыре никуда не ходили.
Лучше обычного.
Встретились у метро, Рита ахнула на её волосы:
Мария, вот это ты! Молодец!
Посидели в кафе, посмотрели в окно на мокрый снег, поговорили. Мария рассказала всё про повышение Толи, про новые обычки, про еду, про чужих жен и собственную «бабку деревенскую». Спокойно, без слёз, будто не о себе.
Что будешь делать? спросила Рита.
Ничего. Просто перестала делать то, что он не ценит. Не назло просто незачем.
Правильно, одобрила Рита.
Он замечает? уточнила она.
Конечно. Ходит в мятой рубашке. Таблетки перестала искать сам пошёл покупать.
Скандалов не было: Толя молчал, уперся в воздух, а она больше не затыкала собой все дыры.
Она стала чаще выходить: скандинавская ходьба, курс акварели в районной библиотеке, куда записалась ради интереса. Рисовать ей никто не запрещал просто за суетой не было времени.
В декабре Толя стал задерживаться после работы приходил поздно, молчал, иногда уходил в ванную с телефоном. Однажды она услышала: «… ну Леночка, в субботу же…». Леночка.
Чувствовала Мария странное: не боль, а как будто сняли груз если уйдёт, его выбор. Не её вина.
Сын, Дима, с семьёй жил в Киеве, приезжали редко. Когда выбрались на три дня в марте, ужинали вместе. Дима, крупный, сорокалетний, на отца похож, только мягче. Его жена тихая, рассудительная. Мария показывала акварели Дима удивился:
Мама, ты рисуешь?
Учусь в библиотеке.
И правда: впервые за много лет почувствовала себя живой.
С Толей тем временем сосуществовали в одной квартире параллельно. Он уже не вспоминал чужих жен, не критиковал блюда. Иногда просил что бытовое но без привычной напускной строгости.
Весной Мария познакомилась с Галиной Львовной, теперь вместе ходили в театр. Купили билеты в драматический на ряды поближе. Десять лет не была в театре! И как будто проснулась.
С Толей теперь договорились кто что может, сам и делает. Рубашки стирались в общей машине, без индивидуальных режимов. Еда готовила, что хотелось себе.
Были ли мысли о разводе? Бывало. Но не торопилась. Сначала надо понять себя.
Лето прошло: съездила к Диме сама первый раз одна, в гости к внукам, гуляла с детьми, почувствовала себя счастливой по-настоящему.
Вернулась домой Толя встретил, помог сумку взять.
Август жаркий, купила себе новые босоножки. А в сентябре вдруг опять приступ.
Вечером пришёл, серое лицо.
Мария, плохо мне.
Что случилось?
Давление, голова, в груди давит.
Сядь.
Тысяча девятьсот на сто пятнадцать. Толя вспотел, глаза испуганные а Мария вдруг поняла: ей жалко его, и ничего больше.
Нужна скорая, Толя.
Может, ещё таблетку… Ты позвони…
В этот момент она вдруг поняла: не сможет так больше. Всё, что должна была уже сделала. Теперь его жизнь его забота.
Толя. Телефон у тебя в руках. Сам сто три, вызови скорую, скажи адрес.
Он смотрел растерянно:
Ты не поедешь со мной?
Нет. Врачи справятся.
Она прошла в комнату, прикрыла дверь. Через какое-то время послышалось «Алло, скорая…» Потом шум шагов, чужие голоса «Жена дома?» «Дома, но не поедет…»
Дверь. Лифт. Тишина.
Она поставила чайник, заварила себе ромашковый чай, смотрела из окна на дождливый двор с одиноким фонарём. И внутри было только одно странное облегчение и ощущение, что новое время началось.
