Меня зовут Галина, мне сорок девять лет. Я медсестра ночной смены в городской больнице Киева. Вот уже двадцать лет каждый вечер надеваю белый халат за эти годы я повидала многое.
Восемь лет назад я развелась с мужем. Остался сын, Лёша, недавно ему исполнилось шестнадцать. Живёт со мной. Хороший мальчик, ответственный, учится отлично, никогда не доставлял особых хлопот.
Хотя, если говорить честно, одна беда у нас всё-таки случилась. Самая большая, какую только может представить себе мать. Но винить его не в чем не по его вине всё это.
Полгода назад Лёша начал жаловаться на головные боли. Сначала я решила зрение портится, надо бы ему очки подобрать. Пошли мы к офтальмологу. Зрение оказалось идеальным.
А головные боли не проходили. Потом к ним добавилась утренняя тошнота. Я подумала, может, что-то не то в школьной столовой съедает, стала собирать ему на обед домашнюю еду. Но Лёше всё равно было нехорошо.
Однажды утром я нашла сына в ванной его вырвало, лицо белое-белое. Говорит: «Голова кружится, всё плывёт».
Я тут же взяла его и отвезла в приёмное отделение. Сделали общий анализ, взяли кровь всё в норме. Врач предположил, что это из-за стресса, мол, школьную нагрузку подростки иногда так переживают.
Но я сама двадцать лет работаю с больными. Мой опыт подсказывал: что-то тут не так, это не просто нервы.
Я настояла на дополнительных обследованиях. Врач посмотрел на меня как на паникёршу, но сказал сделаем КТ.
Я хорошо помню тот день, даже не надо напрягать память. Был вторник. Я на смене, когда мне позвонили из больницы, где проходил обследование Лёша. Говорят приходите срочно, нужна беседа.
Я пулей выскочила с работы, помчалась к ним. Ввели в кабинет, там сидел невролог лет пятьдесят, лицо серьёзное.
Галина Сергеевна, говорит, на КТ обнаружена опухоль в мозге у вашего сына. Требуются дополнительные исследования, чтобы понять, какой это тип и насколько всё серьёзно.
В тот момент мир перевернулся. Я ведь сама не раз сообщала страшные новости чужим семьям, видела много горя. Думала, привыкла ко всему. Но услышать такое про собственного ребёнка… Этого никто не выдержит.
Потом начались адские дни обследования, МРТ, биопсии, консилиумы онкологов. Термины, которые я знала наизусть, вдруг зазвучали как приговор.
Глиобластома мультиформная. Четвертая степень. Агрессивная, неоперабельная расположение не позволяет. Предложили химию и лучевую, чтобы попытаться притормозить болезнь, но прогноз тяжёлый.
Когда онколог это объяснял, Лёша сидел рядом. Мой мальчик, мой сын. Слушал: у него рак, смертельный, и исцеления не будет.
Я умру? спросил он тихо, а у меня сердце разорвалось.
Доктор посмотрел на него с привычной врачебной жалостью, ту самую, что и я не раз одевала на лицо: Будем делать всё, чтобы подарить тебе ещё немного времени.
Ещё времени. Не «ты поправишься». Не «всё будет хорошо». Просто ещё немного жизни.
В ту же ночь он обнял меня и сказал:
Мама, не плачь. Будем бороться до конца.
И мы начали борьбу. Химиотерапия раз в две недели. Лёша облысел, похудел, его постоянно рвало, но жалоб не было даже ни разу не спросил: «Почему я?» Не переставал улыбаться.
Друзья поначалу часто приходили, потом всё реже. Шестнадцатилетним тяжело смотреть в лицо смерти ровесника.
Но остался один настоящий друг с начальной школы Игорь. Каждый день после школы Игорь забегал к нам, рассказывал все новости, приносил домашку, играл с Лёшей в компьютерные игры, хотя тот уже с трудом удерживал джойстик.
Однажды, когда я готовила ужин, услыхала их разговор из-под приоткрытой двери.
Ты боишься? спрашивает Игорь.
Всё время, ответил Лёша. Только маме не говорю: у неё и так бед хватает.
Чего ты больше всего боишься?
Что мама останется одна, будет страдать. Боюсь не успеть попрощаться по-настоящему. Боюсь, что она будет винить себя.
Я тихо ушла в свою комнату, чтобы не выдать себя слезами.
Терапия не помогла. Опухоль не уменьшилась продолжила расти. Врачи перевели разговор на паллиативную помощь, на поддержание качества жизни.
Сколько осталось? Никто не знает точно: три месяца, может, полгода, а может и меньше.
Утром Лёша попросил свозить его в лицей. Давно не ходил силы нет. Но захотел увидеть одноклассников, почувствовать себя обычным, хоть несколько часов.
Я отвезла. Помогла выйти из «Жигулей». Такой он теперь худющий, невесомый. Друзья встретили радостно, учителя подходили, обнимали. Видела Лёша улыбался: хоть на миг стал просто парнем, а не ребёнком с онкологией.
Через три часа он был выжат, но счастлив.
Мама, спасибо, тихо сказал по дороге домой. Спасибо, что повезла. Спасибо за всё. Ты самая лучшая мама на свете.
А ты самый лучший сын, ответила я.
После паузы он проговорил:
Мама, когда меня не станет, живи. Не плачь обо мне всю жизнь. Хочу, чтобы ты улыбалась, вспоминала меня с теплом.
Лёша, не говори об этом…
Нам надо говорить. Мы оба всё понимаем. Пообещай, что будешь держаться, что сможешь улыбаться сквозь слёзы.
Я пообещала, хотя не знаю, выполню ли этот обет.
Сейчас он спит в своей комнате. Зашла глянуть спокойно так дышит, совсем юный, хоть и пережил столько боли.
Завтра придёт патронажная сестра, послезавтра визит к онкологу, чтобы узнать результаты нового обследования, хотя мы оба понимаем, что там скажут.
Я сижу в гостиной с чашкой чая, который совсем остыл в руке. Смотрю на семейные фотографии Лёша в пелёнках, в первый школьный день, на юбилее в десять лет, Лёша шесть месяцев назад здоровый, смеётся, ещё ничего не знает…
Не представляю, как вынести это. Как пережить похороны собственного ребёнка в шестнадцать лет жизнь только началась.
Но ради него я держусь. Пока нужен буду сильной. Пока рядом, пока он смотрит на меня буду улыбаться и делать всё, чтобы его дни были счастливыми.
А что потом будет не знаю. Тем я займусь позже. Сейчас главное быть рядом.
Как сказать своему ребёнку, что любишь его, если знаешь, что времени осталось мало? Как вложить целую жизнь любви в те дни, что ещё есть?