У тебя кожа свисает! сказал мне муж шестьдесят лет от роду, и ущипнул за бок прямо на глазах у гостей. Я принес большое зеркало и показал, у кого на самом деле что свисает.
Люба, а что это у тебя тут? Николай Андреевич, причмокнув после третьей рюмки домашней настойки, вдруг протянул руку и крепко, по-хозяйски щипнул меня за бок.
Прямо над поясом юбки, в том месте, где ткань слегка натягивалась, когда я сидела.
Сделал он это демонстративно, перед соседями, громко и без стеснения.
Коля, ты чего? мягко попытался я скинуть его руку, будто стряхиваю надоедливую муху, но он не унимался.
Толстые пальцы мужа, похожие на обжаренные сардельки, снова ухватили меня за талию, причиняя скорее жгучую обиду, чем настоящую боль.
Олег, посмотри! изрёк он соседу Олегу Михайловичу, что только что нацелился вилкой на селёдку под шубой. Я ей говорю: Люба, завязывай жрать булки на ночь. А она мне про возраст и гормоны.
Николай от души захохотал, и его живот затрясся так, что пуговицы праздничной рубашки пригрозили выстрелить.
Какие гормоны? Это просто лень! подытожил он с важным видом, окинув взглядом стол.
Николай, прекрати, сквозь сжатые зубы прошептал я, чувствуя, как жар разливается по шее и щекам.
Олег неловко хихикнул, уткнувшись в тарелку будто майонезный узор вдруг стал самой интересной вещью в мире.
Его жена, Ирина Сергеевна, деликатно отвела взгляд и принялась поправлять салфетку, делая вид, что ничего не происходит.
А чего перестань? Николай вошёл во вкус, явно наслаждаясь вниманием. Разве правду говорить нельзя? У тебя кожа свисает!
Снова ткнул мне в бок пальцем, будто проверяет, хорошо ли подошло тесто.
Вот тут, смотри, прям валиком висит, продолжал он лекцию. Как у шарпея складки. Ну некрасиво же, Люб.
В комнате повисла вязкая тяжёлая пауза. Только холодильник на кухне слабо гудел.
Я же для тебя стараюсь! с видом опытного семьянина, откинулся он на спинку стула и скрестил руки на груди. Женщина должна за собой следить, чтобы мужу приятно было смотреть. Такой уж порядок!
Я посмотрел на него.
Внимательно, словно впервые за тридцать лет брака.
Шестьдесят два года. Живот нависает над брюками, как грозовая туча. Второй подбородок переходит в шею, а дальше в сутулые плечи, минуя всякие рельефы.
Лысина блестит от жары и сытной еды под светом люстры, как блины масляные на Масленицу.
Значит, приятно для вида? удивительно спокойно спросил я.
Внутри что-то щёлкнуло, словно рубильник тяжёлый в шлюзе встал на место.
Пропал и стыд, и вечное желание сгладить, и терпение ушло прочь.
Осталась только абсолютная ясность.
Конечно! Николай самодовольно стукнул себя по груди, выдав короткий звук. Вот я. Я форму держу!
Какую форму? не отводя глаз спросил я.
Мужскую! выпрямился он максимально горделиво. Каждое утро зарядка, пять минут гантели кручу! Я в тонусе!
Он попытался подтянуть живот, чтобы продемонстрировать этот тонус.
Получилось неубедительно: живот слегка подёрнулся, испуганно затрясся и вернулся на своё законное место над ремнём, впивающимся в телеса.
Мужик должен быть орлом, а не мешком с картошкой, в завершение изрёк он.
Орлом, говоришь? я неторопливо встал из-за стола.
Куда? Обижаться будешь? окликнул он, наливая себе ещё настойки. На правду не обижаются, Люба! Худеть надо, а не надуваться!
Я вышел в коридор, пахнущий старой одеждой и мазью для обуви.
Там на стене висело наше дедовское зеркало тяжёлое, в массивной овальной раме. Оно помнит нас молодыми и стройными.
Я решительно снял зеркало с гвоздя.
Оно весило, пожалуй, килограммов пять. Рама врезалась в ладони, но в ту минуту я этого не чувствовал, будто несу пушинку.
Я вернулся к гостям, держал зеркало перед собой как щит.
Или как приговор, что не обсуждается.
Гости замерли с вилками. Ирина Сергеевна даже забыла закрыть рот, в котором застрял кусочек маринованного огурца.
Николай, встань, спокойно попросил я, но спорить не захотел никто.
Зачем это? он удивился. Но, глядя на моё лицо, подчинился. Ну, встал. Что дальше? Танцевать будем?
Нет, я подошёл ближе, почувствовав резкий запах лука и наливки. Будем любоваться орлом.
Я сунул тяжёлое зеркало чуть не в нос ему, дав в руки.
Он машинально схватил раму, плечи дёрнулись от тяжести.
Люба, ты чего удумал? в его уверенном до того голосе впервые мелькнула тревога.
Смотри, приказал я строго, будто кота ругаю. Внимательно смотри.
Он растерянно смотрел в своё отражение, которое слегка тряслось в его руках.
Ну, вижу я себя. И что теперь?
А теперь опусти глаза пониже, резко ткнул я пальцем в стекло, указывая на его потный живот. Видишь?
Чего? он всё ещё пытался держаться.
У тебя кожа свисает! отчётливо произнёс я, копируя его же интонацию минуту назад. И даже не просто свисает, Коля, она лежит.
Люба! он попытался опустить зеркало, его лицо залилось краской.
Нет, держи! я крепко упёрся в раму, заставив его снова взглянуть на себя. А вот тут, над ремнём, это что? Стальные мышцы?
Олег издал странный хрюкающий звук, пытаясь сдержать смех.
Нет, дорогой, это спасательный круг. На случай, если утонешь в собственном жире.
Николай вспыхнул так, что стал похож на громадный, переспевший помидор.
А вот это? указал я на его бока, предательски выпирающие из-под рубашки. Это у нас крылья орла или ушки поросёнка перед Новым годом?
Прекрати! зашипел он, пытаясь отвернуться. Люди смотрят! Зачем ты меня позоришь!
Пусть смотрят! повысил я голос. Хотел правду получай! Ты же у нас главный знаток эстетики!
Я сделал шаг назад, разглядев общую картину.
Тогда давай разберём твою эстетику, не унимался я. Повернись боком к свету.
Не буду я, заикнулся он, но тут же смолк.
Повернись! рявкнул я с такой силой, что столовые приборы на столе задребезжали.
Он, словно под гипнозом, неуклюже повернулся.
В зеркале показался его профиль, совсем не греческих античных форм.
И шея. Вернее почти полное её отсутствие.
Видишь вот эту тройную складку на затылке? говорил я спокойно, будто врач. Это самый настоящий шарпей, Коля, чистокровный, без всяких сомнений.
Ирина больше не стеснялась прятала лицо в салфетку, плечи её тряслись от беззвучного хохота.
А вот тут, под подбородком? безжалостно добавил я. Это зоб, как у пеликана, там рыбу про запас держишь?
Я мужчина! подавленно взвизгнул Николай, аргумент звучал жалко.
Ах, значит мужчине можно? я кратко рассмеялся, смех вышел холодный. То есть если у меня после двух детей и тридцати лет у плиты появилась одна складка это позор, а если ты за десять лет тяжелее пульта ничего не поднимал, стал дрожащим холодцом это мужчина в расцвете?
Я резко выхватил у него зеркало, видно, руки утомились.
Он стоял посреди комнаты потерянный, помятый, пуговица на рубашке наконец сдалась, выстрелила и покатилась под стол.
Вся надутость и важность испарились без следа.
Передо мной стоял просто упитанный пожилой мужик, вдруг осознавший король голый.
Очень, очень голый.
Садись, твёрдо сказал я, поставив зеркало у комода. И ешь.
Он тяжело плюхнулся на стул, который даже жалобно скрипнул.
И чтобы я больше ни слова о моей фигуре! я поправил причёску, посмотрев на себя в зеркало.
Повернулся к нему и добавил потише:
А не то повешу это зеркало перед твоим местом за столом будешь есть и смотреть, как жуёт твой пеликан.
Олег не сдержался, расхохотался в голос, вытирая слёзы смеха.
Николай молча подцепил вилкой маринованный гриб.
Жевал медленно, будто надеялся стать поменьше.
В комнате исчезло то густое напряжение, что так часто остаётся после ссор.
Стало легко, будто кто-то наконец открыл форточку в душной квартире и впустил свежий ветер.
Я занял своё место хозяина дома.
Взял лопатку и отрезал себе огромный, наглый кусок Наполеона.
Того самого, который вчера полдня пёк, раскатывая коржи до прозрачности, и что собирался не есть, чтобы не полнеть.
Крем аппетитно сочился сбоку, коржи хрустнули.
Люб, передай и мне кусочек, побольше, тихо попросила Ирина, протянув тарелку. К чёрту диету, живём один раз.
И мне, подмигнул Олег, наливая себе морс. У меня что-то тоже крылья пробиваются надо подкрепиться.
Николай на секунду поднял глаза.
Улыбнулся мне с каким-то новым, осторожным уважением.
Потом снова взглянул на торт.
Скосил глазами на зеркало, что по-прежнему стояло в углу, как немой укор.
На нижней кромке зеркала отражались его ноги в носках разного цвета один чёрный, другой тёмно-синий.
Орел, что уж.
Прости, Люб, буркнул он, не глядя на скатерть. Сболтнул, чёрт попутал.
Ешь, Коля, я с наслаждением откусил торт, распробовав заварной крем. Тебе силы нужны.
Он с недоумением поднял бровь.
Гантели поднимать, пояснил я с улыбкой. Ты ведь у нас спортсмен.
Вечер потёк дальше, разговоры о ценах, даче, погоде.
Но что-то изменилось раз и навсегда в нашем доме.
Мой идеальный критик вдруг сдулся, остался просто обычный человек.
Со своими слабостями, страхами и складками.
И знаете? Торт был чертовски вкусный.
Самый вкусный за последние двадцать лет.
С тех пор зеркало я не убираю.
Николай, проходя мимо, теперь каждый раз втягивает живот и выпрямляет плечи.
А про мою свисающую кожу больше и слова не обмолвился.
Видимо, боится разбудить пеликана.
