У тебя кожа свисает! шепеляво ухмыльнулся мужик лет шестидесяти, щипая меня за бок прямо при гостях, а я принесла в комнату старое зеркало и показала, где у него самого свисает.
Валентина, а это что у тебя тут? Аркадий, размягчённый уже третьей чаркой домашней настойки на черноплодке, вдруг засунул свою натруженную руку и крепко ущипнул меня за бок аккурат над поясом моего сарафана, где ткань чуть врезалась от того, что я сидела.
Он сделал это при всех, с громким, почти театральным удовольствием, будто играя роль на кухонной сцене в центре Ростова.
Аркаша, ты чего пристал?! я попыталась мягко отмахнуться, будто вэе отлипчивую осеннюю мухину, но он не отставал.
Пальцы у него, короткие как сардельки, снова сжались на моей талии липкая обида засела глубже, чем боль.
Ты только погляди! кричит Аркадий нашему соседу Стасу на другой стороне стола, тот уже был готов нацелиться вилкой к селёдке под шубой. Говорю ей: Валь, хватит пирожки лопать на ночь. А она мне возраст, гормоны, да гормоны твои!
Аркадий расхохотался живот затрясся, пуговицы на праздничной рубахе изгибались вперёд, как надутая колбаска.
Ты мне тут не про гормоны, ленивая ты подытожил он с победной улыбкой.
Аркадий, перестань, зашипела я сквозь зубы, чувствуя как ненужный пунц становился ярче на щеках и шее.
Станислав неловко захихикал, втупившись в собственную тарелку майонезная каша вдруг стала шедевром живописи.
Жена его, Лиза, деликатно спрятала взгляд, поправляя салфетку.
А что это «перестань»? Аркадий явно вошёл в раж, считая себя центром стола. Скажите, шо, правду теперь нельзя? Кожа у тебя висит!
Он снова показал пальцем мне прямо на бок, как будто тесто щупает перед духовкой.
Смотри, прямо валиком тут, как у этого… шарпея! Позорище. Эх ты!
В комнате повисла густая, как вчерашний борщ, пауза, которую перебивал только старенький холодильник на кухне.
Я ж о тебе забочусь, добавил Аркадий, складывая руки на груди и откидываясь назад, как генерал после парада. Женщина всегда обязана быть красавицей чтобы мужа не стыдно было за стол сажать, закон природы.
Я разглядывала его внимательно, как будто вообще не узнавала. Тридцать лет брака, шестьдесят один с хвостиком лет.
Живот как апрельское облако висит над ремнём.
Второй подбородок особым водопадом перетекает в шею, а та тут же растворяется в покатых плечах, купаясь в нескончаемых складках.
Лысина, блестящая как блин с маслом на Масленицу, светила над всем этим праздником живота.
Для глаз, значит? повторила я, и голос звучал, как зимний снежок: спокойно и холодно.
Внутри щёлкнул рубильник. Не осталось ни справедливого стыда, ни вечной кротости только чистая, прозрачная ясность.
Конечно, самодовольно хлопнул себя по округлой груди Аркадий. Вот я. Я держу форму!
Какую форму? не отводила взгляда.
Настоящую мужскую! Аркадий пытался распрямиться, суетливо втягивая живот. Утром зарядка, гантелями покрутил вон какой бодрый!
Он втянул живот, но тот покачался, обидно дрогнул и лег обратно на свой насест над ремнём.
Мужик должен быть орлом, а не мешком с картошкой! торжественно объявил он.
Орлом? Я встала медленно, словно во сне, когда тело чуть плывёт над стулом.
Куда это ты собралась? Обижаешься? крикнул он вдогонку, наполняя стакан наливкой. На правду обижаться нельзя, Валюша! Худеть надо, а не губы дуть!
Я вышла в коридор пахло старой кожей, кирзовыми сапогами и семечками.
Там висело наше дедовское зеркало в тяжелой овальной раме и помнило нас обоих еще молодыми и стройненькими.
Взяла его с гвоздя. Весит оно, может быть, пять, может шесть килограммов, рама больно впивается в ладони. Но и не чувствовала я этого никчемного веса вовсе, будто несу в руках воздушный шарик.
Вернулась в комнату держу зеркало как рыцарский щит перед собой.
Или как приговор, от которого не отвертишься даже во сне.
Гости замерли. Лиза так и застыла кусочек солёного огурца на языке, рот открыт.
Аркадий, встань, сказала я спокойно, но так, что он сразу поднялся, не споря.
Зачем? не понял он, но по моей каменной физиономии решил не испытывать судьбу. Встать-то встал. Танцевать, что ли, будем?
Нет, будем любоваться орлом, я подошла, наслаждаясь ветерком чесночного дыхания и сладким духом настойки.
Подсунула зеркало ему прямо к лицу.
Держи.
Он машинально схватил деревянную раму, как живую, пальцы чуть задрожали.
Валя, ты чего чудишь? впервые в голосе его прорезалась тревога.
Смотри, сурово сказала я, как собаке, которой запрещают грызть тапки. Внимательно смотри.
Аркадий растеряно смотрел в отражение оно тоже дрожало вместе с его руками.
Ну, вижу. И что?
А теперь ниже глянь, ткнула пальцем прямо в стекло, туда, где блестела его грудь в испарине и складках рубахи. Вот это видишь?
Чего?
У тебя кожа свисает! громко, по его недавней интонации повторила я. Не просто свисает прям лужей лежит, Аркаша!
Валь! он хотел отодвинуть зеркало, лицо налилось борщовым цветом.
Держи, не роняй! надавила я на раму снизу, не давая ему отвернуться. Вот здесь, над ремнём. Это что, стальной пресс такой? Или запасной круг?
Станислав булькнул, ловя ускользающий смех в кулак.
Нет, милый, это у тебя спасательный круг, жёстко констатировала я. На случай, если начнёшь тонуть в собственном жире.
Аркадий распух, как перестоявший помидор на базаре, казалось вот-вот лопнет.
А это у тебя по бокам? ткнула я. Это орлиные крылья? Или «уши» как у откормленного кабанчика к Новому году?!
Перестань!.. зашипел он, жмурясь. Люди же смотрят Ты чего меня на смех выставляешь?!
Пусть смотрят! повысила я голос, и звякнули вилки у гостей. Ты же только за эстетику ратовал!
Отошла шаг назад посмотреть на «орла» целиком.
Теперь давай рассмотриваем твою эстетику, сказала я. Повернись-ка боком к свету.
Да не буду я, вздохнул он.
Повернись! проревела я так, что даже холодильник замер.
Он как во сне, потоптался, бок повернул.
В зеркале отразился профиль далёкий от античных мраморов.
И шея.
То есть то место, где она где-то была, но растворилась в складках.
Видишь эту тройную складку на затылке? спокойно кивнула я, как сельский фельдшер. Это твой шарпей, Аркаша. Чистокровный.
Лиза уже не сдерживалась вытирала слёзы от беззвучного смеха.
Под подбородком, видишь? с нажимом добавила я. То зоб у тебя Перечница-накопитель! Не рыбу же там хранишь?
Я мужик! жалобно пискнул Аркадий.
Мужику значит можно? ледяно рассмеялась я. Значит у меня после двух родов и тридцати лет у плиты одна складка, и это лень? Кожа свисает? Позорище?
Я склонилась к нему, глядя прямо в глаза.
А когда ты десять лет тяжелее ложки ничего не поднимал это прям «орёл в расцвете лет»?
Я резко выдернула зеркало из его дрожащих рук.
Он остался посреди комнаты помятый, растерянный, сверху расстёгнутая пуговица сдалась, улетела под стол.
Вся важность исчезла, как плёнка с супа.
Все орлиные замашки испарились без следа.
Стоял просто уставший тысячелетний петух, вдруг только что осознавший, что король-то, в сущности, голый. И жирный.
Садись, спокойно велела я, поставив зеркало возле комода. И ешь.
Он осел на стул, который скрипнул, чуть не завыл.
И чтоб я больше ни слова о своей фигуре не услышала, сказала я, поправив прическу в отражении. А не то, Аркаsha, повешу это зеркало напротив твоего места. Будешь есть и лицезреть, как жуёт твой пеликан.
Станислав уже хохотал не скрываясь.
Аркадий молча поймал вилкой крошечный маринованный гриб и жевал медленно, вжимаясь в тарелку.
В комнате стало не вязко и тяжко, а свободно будто кто-то открыл форточку в душном троллейбусе.
Я воссела как хозяйка за головкой стола.
Взяла себе неприлично огромный кусок «Наполеона», который пекла вчера полдня, раскатывая коржи до просвета. И который не собиралась есть чтобы «не толстеть».
Крем выглянул сбоку, коржи хрустнули под вилкой.
Валь, отрежь и мне побольше, робко попросила Лиза, протянув тарелку. К чёрту диету, одну жизнь живём.
И мне, подмигнул Стас, подливая клюквенного морса. У меня, глядишь, тоже крылышки прорежутся надо подкрепиться.
Аркадий быстро глянул на меня.
Потом на торт. Потом на зеркало оно стояло у стены, немой свидетель его фиаско.
В отражении разноцветные носки: один синий, другой почти фиолетовый.
Орёл, чтоб его, домашний.
Прости, Валь, пробурчал Аркадий, не поднимая глаз. Ляпнул. Дурень я, сорвался.
Кушай, Аркаша, с удовольствием откусила я кусочек. Им ведь сила нужна.
Он удивлённо вскинул бровь.
Штанги поднимать, с улыбкой пояснила я. Ты ж у нас спортсмен.
Вечер закрутился в привычной круговерти разговоров цены, дача, погода.
Но больше у этого стола не было того вечного сквозняка семейных обид.
Что-то повернулось незаметно.
Мой «стройный критик» вдруг сдулся и стал просто мужем со складками, тревогами и человеческими слабостями.
А торт был чертовски вкусный.
Самый вкусный за все двадцать лет.
С тех пор зеркало стоит у стены.
Аркадий, шагая мимо, теперь всегда втягивает живот и расправляет плечи.
И за мою «свисающую кожу» больше ни полслова.
Наверное, боится разбудить пеликана.
