Прости меня, сынок.
Это моя маленькая исповедь, мой дневник, куда могу вылить душу. У нас с сыном обычная, московская квартира-двушка, а жизнь… увы, у многих женщин похожа на мою. Я, Ирина Павловна, бухгалтер в районном отделе, сама расту сына Диму с тех пор, как с мужем разбежались, Димке тогда и года не было. Сейчас ему уже четырнадцать, мне тридцать четыре, и я часто задумываюсь: правильно ли я живу? Смогу ли дать ему всё, что нужно?
Последний год это настоящий кошмар. Вспоминаю: до пятого класса Дима был паинькой, отличником А потом покатилось: тройки, двойки, а дальше всё хуже. Больше всего на свете мечтала только об одном чтобы он хотя бы девять классов окончил, получил хоть какую-то профессию… Сама ведь не потяну, если дальше так пойдёт.
Школа стала каторгой. Постоянные вызовы к учителям классная руководительница, Наталья Сергеевна, меня при всех отчитывает, не стесняется ни слов, ни интонаций, остальные педагоги туда же: Ваш Дима несобранный, невнимательный, ничем не интересуется! Выхожу из школы, как выжатый лимон; злость на себя, на них, на весь мир. По дороге домой прокручиваю их слова а вдруг это я неправа, вдруг упускаю что-то важное?
Дома совсем покой потеряла. Вечно не убрано, уроки не сделаны, помощи никакой. Сегодня, например, возвращаюсь все то же самое: бардак в комнате, утром ведь, уходя, по-русски, строго сказала: Придёшь наведи порядок, обязательно! Ставлю чайник, начинаю на автомате убирать, и вдруг взгляд падает: нет хрустальной вазы! Та самая, что мне когда-то коллеги на юбилей сложились единственная настоящая ценность в нашем доме. Стою, будто громом поражённая: унес? Продал? Мысли пульсируют в голове, каждая страшнее другой.
В памяти тут же всплывает, как недавно видела Диму на улице с какими-то сомнительными парнями спросила, кто это, только буркнул: Друзья. Лицо будто говорит отстань. Это явно плохая компания! кольнуло сердце тревогой. Боже мой, вдруг они натолкнули его на глупость? Сам бы он не решился! А если, не дай бог, ещё и курит что-нибудь? Или, ещё хуже… В панике сбегаю вниз, на улицу темно, редкие прохожие спешат мимо. Не найдя никого, медленно возвращаюсь домой. И тут гложет только одна мысль: “Виновата сама! Сама виновата!” Вспоминаю, как даже по утрам будила только криком, как вечером взвинченная орала: Дима, да сколько можно! Господи, какой же я плохой матерью оказалась.
Уставшая, села передохнуть, вытираю слёзы. Смирившись, продолжаю уборку руки сами тянутся протереть за холодильником, вдруг там что… Нащупываю ещё что-то газета, что-то тяжелое. Тяну звенит стекло. Разворачиваю обломки той самой хрустальной вазы! Всё становится ясно: сын разбил вазу и, испугавшись, спрятал. Не унёс, не продал просто не решился признаться. Вот и сейчас не идет домой боится, что закричу…
И в этот миг во мне всё перевернулось. Представила, как бы сама наорала, увидев осколки, и стало так стыдно за свою жестокость Вздохнула тяжело, пошла на кухню зачем-то нарезала картошки, начала жарить, накрыла стол, расставила тарелки, положила салфетки. Пусть почувствует: дома его ждут, не враг я ему.
Дима пришёл поздно часиков в одиннадцать. Стоит на пороге, нерешительно, ждёт грозы. А я вдруг будто протрезвела: Димочка, родной мой, где же ты так долго был? Я вся извелась уже, испугалась! Замёрз? Схватываю его холодные руки, грею в своих, целую в щёку: Ну иди, мой руки. Я приготовила твоё любимое. Он, ничего не понимая, идёт в ванную.
Через минуту приглашает на кухню: Мама, я же весь грязный. А я: Я тебе в комнате накрыла там уютней. Сел, потупившись, не притрагивается к еде.
Кушай, сынок, пожалуйста!
Он долго молчит, потом поднимает голову:
Мама… Я разбил вазу.
Я тихо отвечаю:
Я знаю, Дима. Не страшно. В жизни всё бьётся, только мы с тобой друг другу не чужие.
Тут сын расплакался навзрыд, как в детстве. Я обняла его, села рядом и сама разревелась. Когда мы оба немного отошли, сказала: Прости меня, сынок. Достала тебя своими криками, руганью Понимаешь, тяжело мне одной, вижу, одет ты не по-модному, денег толком нет. Работы много, устаю. Прости, солнышко, больше никогда тебя обижать не стану!
В ту ночь мы ели молча, спать легли тихо. А утром и будить не пришлось Дима сам встал, быстро оделся, собрался в школу. Провожая его, впервые за много лет не крикнула: Смотри у меня! а просто поцеловала в щёку: До вечера, сынок.
Когда вечером пришла, увидела: пол вымыт, на плите жареная картошка к ужину. С тех пор я запретила себе скандалы про школу, про оценки. Если мне сложно терпеть упрёки учителей, каково же это ему?
Однажды Дима сказал, что хочет продолжить учебу после девятого класса, и я, хоть и сомневалась, виду не подала. Однажды тихонько заглянула в его дневник ни одной двойки. Стояла на кухне, работала со счетами он рядом, говорит: Давай помогу, мама. Час вместе считали потом вдруг почувствовала: он положил голову мне на плечо.
Я замерла, вспомнила, как он был маленький, как любил засыпать у меня на руке… В тот момент я поняла: я вернула себе сына.
Прости меня, родной. Я учусь быть матерью с каждым днём чуть лучше, только бы у нас было счастье.
