Риелтор Марина Сергеевна повесила трубку и, будто обвиняя телефон, ещё несколько секунд смотрела на него.
За двадцать два года в профессии она распродавала квартиры с долгами, с прописанными родственниками, с протекающими трубами и видом на кладбище. Иногда с попугаем, ругающимся на трёх языках. Но условие, будто в договор включён котобременение, ей ещё не приходилось.
Итак, повторяю условия, проговорила она себе, листая блокнот. Двухкомнатная, проспект Науки, третий этаж, шестьдесят два квадратных метра. Хозяйка скончалась в январе. Наследники сын и дочь из Харькова. Хотят продать быстро. Кота не берут, в приют не отдают, усыплять не разрешают. Кот прилагается.
Она вздохнула и внесла в объявление фразу, от которой бы задрожал любой юрист: «В стоимость входит кот. Торг уместен».
Первый просмотр был в субботу.
Марина Сергеевна открыла дверь и впустила покупательницу высокую женщину лет пятидесяти пяти в сером пальто. Та переступила порог и остановилась. В квартире пахло так, как пахнет в домах, где долго жил одинокий пожилой человек: лавандовым мылом, старыми книгами, чутьчуть валерьянкой.
Алёна Петровна, представилась женщина, не протягивая руки. А где ваш бонус?
Кот сидел на подоконнике большой комнаты огромный, рыжебелый. Он смотрел на Алёну Петровну без мигания, в глазах не было ни страха, ни любопытства, лишь усталое, безграничное терпение.
Так смотрят те, кого уже бросали.
Алёна Петровна обошла квартиру молча. Пальцем провела по корешкам книг на полке Чехов, Паустовский, Астафьев, зачитанные до отваливающихся переплётов. Заглянула в кухню, где на стене висел отрывной календарь, остановившийся на семнадцатом января. На подоконнике три горшка с засохшей геранью. И миска. Чистая, пустая, стоящая ровно у левой ножки табуретки.
Его кто-нибудь кормит? спросила она, не оборачиваясь.
Соседка, ответила Марина Сергеевна. Тамара Ильинична из дома 36. Приходит два раза в день. Наследники ей за это платят. Немного, но платят.
Алёна Петровна вернулась в комнату. Кот не изменил позу сидел на подоконнике, поджав передние лапы, и смотрел во двор. Там качались на ветру голые февральские тополя, а между ними шла женщина с коляской.
Как его зовут?
Маркиз. Так наследники назвали.
Маркиз, повторила Алёна Петровна без эмоций.
Кот не повернул головы.
Через три дня она позвонила.
Марина Сергеевна, я подумала. Район хороший, метро рядом. Но цена всё равно выше рыночной, даже учитывая «добавку». И ремонт нужен обои эти, линолеум. Я бы взяла, если скинут ещё триста гривен.
Попробую договориться.
Наследники снизили цену на двести гривен. Алёна Петровна согласилась.
Оформление заняло три недели. Алёна Петровна приезжала в квартиру ещё дважды с рулеткой и блокнотом. Мерила стены, записывала, прикидывала. Кот наблюдал. Когда она во второй раз присела на корточки у окна, проверяя батарею, он спрыгнул с подоконника, подошёл и сел рядом в полуметре. Не ближе.
Ну, здравствуй, сказала она ему.
Маркиз мигнул один раз, медленно, и отвернулся.
Тамара Ильинична из дома 36 оказалась маленькой, сухой женщиной с испуганными глазами. Она ждала Алёну Петровну у двери в день подписания акта приёма.
Вы новая хозяйка?
Надеюсь, так.
Я вам расскажу о Маркизе. Нина Васильевна, прежняя хозяйка, «царица небес», подобрала его десять лет назад. У подъезда он сидел в ноябре, весь дрожащий. Она его спасла, накормила. С тех пор он не отходит от неё ни на шаг.
Тамара Ильинична замолчала и, чуть ниже голоса, добавила:
Когда она упала, инсульт, прямо на кухне, он лежал рядом. Скорая пришла, дверь вскрыли, а он стоял у её головы и не отходил.
Алёна Петровна слушала, стоя в дверном проёме, и держала в руках связку новых ключей: три ключа два от замков, один от почтового ящика, куда уже некому было заглядывать.
Он не вредный, продолжала Тамара. Не царапает мебель. Только не отдаётся в руки. Я кормлю его два месяца, а он ко мне так ни разу не подошёл. Ест, когда я выхожу. Я ставлю тарелку и через дверь. Возвращаюсь пусто. Но рядом со мной ни разу.
Может, боится?
Не боится. Ждёт. Садится у двери и смотрит. Каждый вечер, около шести. Нина Васильевна в шесть возвращалась с прогулки.
Алёна Петровна переехала в субботу. Вещей было немного, и она привыкла жить компактно. Двадцать лет работала медсестрой в кардиологии, потом в ординатуре, потом сокращение, переезд, съёмная комната в Бирюлёво, от которой болели колени и душа. Собственное жильё было мечтой такой давней, что она уже почти перестала её считать мечтой, а превратилась в план. Деньги копились девять лет.
Грузчики занесли диван, два шкафа, коробки с посудой. Маркиз исчез. Алёна Петровна нашла его в кладовке он забился за гладильную доску, прижав уши, огромный и неподвижный.
Я понимаю, сказала она ему. Тебе трудно. Мне тоже.
Она поставила миску у левой ножки табуретки, на то же место, где стояла прежняя, и вышла, закрыв кухонную дверь.
Утром миска была пуста.
Прошёл месяц. Они жили рядом, но в разных мирах.
Алёна Петровна вставала в шесть, пить кофе на кухне, уходить на дежурство. После года безработицы ей удалось устроиться в поликлинику на Профсоюзной, конечно не в кардиологии, но работа была.
Маркиз появлялся на кухне только после щелчка замка. Она знала это, потому что оставляла на столе свой длинный седой волос поперёк миски. Каждый вечер волос лежал на полу. Значит, он ел.
Вечерами она сидела в кресле у окна и читала те же книги с полки, оставшиеся от Нины Васильевны. Чехов был весь в карандашных пометках: тонким, аккуратным почерком на полях стояли восклицательные знаки, иногда одно слово: «да», «точно», «и у меня». Алёна Петровна читала эти нотки и ощущала странное, не грусть, а узнавание. Как будто женщина, которую она никогда не видела, думала так же, как она.
Маркиз в это время сидел в коридоре, у входной двери. Каждый вечер, ровно в шесть, он ждал.
В конце марта Алёна Петровна заболела. Грипп обрушился за одну ночь температура тридцать девять, боль в горле, ломота в каждом суставе. Она позвонила на работу, выпила парацетамол и легла. Встать, чтобы поесть, сил не было. Встать, чтобы покормить кота, тоже.
Маркиз, позвала она из спальни хриплым голосом. Прости, сейчас не могу.
Тишина.
Она погрузилась в сон, тяжёлый, липкий, с гудящей головой. Проснулась от того, что чтото тяжело лежало на её ногах. Не сильно, просто тёплая, мерная тяжесть.
Маркиз свернулся калачом у её ног, смотрел на неё без мигания, серьёзно, внимательно. Впервые за месяц он оказался не в коридоре, не в кладовке, не за гладильной доской. Он был здесь.
Алёна Петровна не шевельнулась. Боялась если двинет его, он уйдёт. Она просто смотрела на него, он на неё, и между ними было то молчание, в котором слова не нужны, потому что всё уже сказано.
Ты уже это знаешь, шепнула она.
Маркиз прижал уши, опустил голову на лапы и закрыл глаза.
Он не ушёл.
Три дня она болела, и три дня он лежал у её ног. Уходил только к миске, когда она всётаки заставляла себя встать, насыпать корм, и возвращался. На третий день, когда температура упала и Алёна Петровна сидела на кухне, завернувшись в одеяло с чашкой бульона, Маркиз прыгнул на табуретку, сел рядом и замурлыкал.
Негромко, с хрипотцой, будто давно не мявкал.
Алёна Петровна поставила чашку, сняла очки, протянула руку медленно, ладонью вверх.
Маркиз понюхал её пальцы, ткнулся лбом в ладонь.
Она заплакала. Не от умиления она не из тех, кто плачет от умиления. Она плакала, потому что вдруг поняла простую, ясную вещь: она купила чужую жизнь с чужими книгами и чужим котом, потому что своей ей не хватало. А он остался в чужой жизни с чужой женщиной, потому что куда его деть не было. Два обременения. Два «добавки». Два лишних существа, включённые в стоимость.
И вот они сидят на кухне рядом, одному пятнадцать кошачьих лет, другому пятьдесят шесть человеческих, и обоим вместе тепло.
Маркиз мурлыкал, а Алёна Петровна держала ладонь на его тяжёлой голове и думала, что, может быть, это и есть то самое когда не ждёшь, не ищешь, не просишь. А оно приходит.
К маю Алёна Петровна сняла старые обои мелкий коричневый цветочек, от которых квартира казалась темнее, чем была. Покрасила стены в тёплый молочный. Линолеум оставила денег сразу не хватало, но это уже не имело значения. Квартира перестала быть чужой. Она и сама не заметила, когда именно.
Книги Нины Васильевны остались на полке. Алёна Петровна добавила к ним свои полтора десятка томов. Чехов с карандашными пометками всё стоял на прежнем месте. Иногда она открывала его вечером и читала не рассказ, а поля чужие «да», «точно», «и у меня». И кивала.
Герань выбросила, лишь засевшую насмерть, и только сейчас посадила новую. Поставила её на тот же подоконник, где Маркиз сидел в первый день просмотра. Теперь он сидит там реже, чаще на кресле рядом с ней, иногда на её коленях, если вечер длинный, а книга хорошая.
В шесть часов он больше не ходит к двери.
В июне Марина Сергеевна, риелтор, случайно столкнулась с ней в «Пятёрочке» на проспекте Науки. Алёна Петровна стояла в очереди с пакетом сухого корма и кефиром.
Как квартира? спросила Марина Сергеевна. Не жалеете?
Нет.
А кот?
Алёна Петровна помолчала, переложила корм из одной руки в другую.
Знаете, Марина Сергеевна, сказала она, тогда они зря цену снизили. Нужно было поднять.
Марина Сергеевна рассмеялась. А Алёна Петровна нет. Она была серьёзна.
Дома её ждал Маркиз. Он сидел в прихожей у обуви. Это стало его новым местом. И когда щёлкнул замок, он поднял голову и мигнул один раз, медленно.
Так встречают тех, кого действительно ждут.
