Чемодан уже стоял у двери, а на плите ещё шипел борщ с пампушками. Как он его обожал.
Людмила вытирала сухие руки полотенцем почти автоматически. Глядела на знакомый затылок, на родинку за ухом, которую тысячу раз целовала, и вдруг не узнавала.
Ты в командировку?
Нет, Люда. Я ухожу.
Слово повисло в кухне, как запах гари.
Куда?
В другую.
Полотенце вырвалось из её рук.
Игорь
Люда, давай без сцен. Мы оба знаем, что всё давно закончилось. Я просто решился, а ты нет.
Закончилось? она хихнула, нервно, страшно. У нас завтра годовщина. Восемнадцать лет.
Вот именно. Восемнадцать лет одного и того же борща.
Удар пришёлся словно под дыхание. Она задохнулась.
Я бросила аспирантуру ради тебя. Я могла бы стать
Никем ты не могла бы стать. Он улыбнулся так, как улыбаются те, кто уже жалеет. Реставратором. Кому сейчас нужны иконы, пыль Я тебе дал жизнь, кстати. Квартиру. Машину. Море каждый год.
Ты дал?..
А кто же Ладно. Квартира на меня, но я не зверь. Поживи месяцдва. Потом разберёмся.
Она ухватилась за спинку стула, пальцы побелели.
Кто она?
Какая разница.
Кто?
Он посмотрел на часы.
Лиза. Тридцать два. Она живёт, Люда. Ходит в театр, катается на лыжах, смеётся. А ты давно превратилась в домработницу, сама этого не замечая.
Людмила молчала, в горле ком.
Игорь подхватил чемодан, обернулся у двери и в его глазах мелькнуло чтото. Не сожаление, а досада, как у хозяина, бросающего старого пса в приют.
Не переживай. Тридцать восемь не приговор. Наслаждайся свободой, Люда. Ты заслужила.
Дверь закрылась. Борщ на плите остывал.
Первую неделю она не плакала, ходила по квартире, как по музею чужой жизни: его рубашки, его зубная щётка, недопитая чашка.
На восьмой день позвонила Таисия.
Люда, ты живая?
И в её голосе прозвенел резонанс, будто стенка рушится. Она рыдала в трубку так, что соседка снизу поднялась проверить, всё ли в порядке.
Тац мне тридцать восемь. Я пустое место. Восемнадцать лет варила борщи, я даже не помню, когда в последний раз держала кисть
А что ты помнишь?
Что?..
Ты помнишь, почему пошла в реставрацию?
Вспомнился ей зал Третьяковки, ей было девятнадцать, она стояла перед «Троицей» и плакала от того, как люди умеют создавать и сохранять чудеса.
Помню.
Значит, иди и достань из кладовки краски. Я видел их пять лет назад.
Краски нашлись в обувном ящике под старыми шторами: сухие, половина безнадёжно засохла, но кисти старые столярные, купленные на стипендию, были целы.
Людмила села на пол кладовки и заплакала, но уже подругому тихо, как будто воскрешала забытое.
Наутро записалась на платные курсы при Академической улице в Харькове; деньги отложила на отпуск, который уже не нужен.
Пошла к парикмахеру, отрезала косу, которую Игорь запрещал трогать двадцать лет. В зеркале увидела незнакомую женщину с острыми скулами и живыми злыми глазами.
Ну, здравствуй. Давно не виделись.
Три месяца учёбы, музеи, конспекты. По ночам рисовала сначала робко, потом уверенно. Руки помнили, что забыть нельзя.
В феврале позвонила Таисия.
Люда, помнишь Аркадия Львовича, с которым Мишка работает? У него умерла бабка, дом достался в Калужской области. Там иконы, полка целая. Хотел выбросить
Не смей! Людмила подскочила. Пусть не трогает!
Думаю, может, посмотришь? Он заплатит.
Посмотрю. Завтра.
Иконы были в ужасном состоянии: восемь штук, почерневшие, с отслоившимся левкасом, с трещинами. Людмила наклонилась над ними, и сердце забилось так, что слышно было в ушах.
Аркадий Львович, прошептала она. Мне нужно посмотреть под лампой, но я почти уверена: XVII век, северные письма, очень ценно.
Он поднял бровь.
Сколько стоит?
Отреставрировать не скажу точно, но потом продать можно много.
Ты сможешь?
Людмила взглянула на лики, едва проступающие сквозь копоть, и поняла: шанс единственный.
Смогу.
Полгода прошли в крошечной мастерской на окраине Киева, где растворители пахли в каждую щель квартиры. Она ела хлеб с маслом, похудела на двенадцать килограммов, дважды плакала от отчаяния, когда работа чуть не сорвалась. Однажды позвала преподавательницу в четыре утра та, святая женщина, приехала через час с термосом.
Первая икона вышла, как освобождённый свет.
Марина. Это чудо. сказал Аркадий.
Это не чудо, а работа.
Он заплатил вдвойне. Через неделю позвонил его знакомый, потом знакомый знакомого, потом галерейщик с Крещатика. Сарафанное радио быстрейший способ в мире.
Год прошёл, потом ещё один.
Людмила переехала в съёмную, но уже свою квартиру с высокими потолками, мастерскую на Днепровском берегу в Одессе, очередь заказов на полгода вперёд: два монастыря и частная коллекция известного предпринимателя, фамилия которого в деловых газетах писали с придыханием Дмитрий Сергеевич Волохов.
Он сам приходил в мастерскую, не посылая курьеров, сидел у окна и наблюдал, как она работает, иногда принося кофе.
Странный клиент, Дмитрий Сергеевич.
Я странный человек. Садитесь, если хотите.
Не против.
Сорок пять. Вдовец, умные, уставшие глаза и руки пианиста, хотя он играл не на клавишах, а на рынке слияний. Между ними ничего не было пока. Но Людмила иногда ловила себя на том, что ждёт его приездов.
В тот вечер она не хотела никуда идти, но Таисия настояла: юбилей галереи на Пушкинской площади в Киеве, весь свет города, нельзя пропускать.
Людмила надела простое чёрное платье, купленное месяц назад у хорошего дизайнера, жемчужные серьги подарок благодарного клиента, каблуки, от которых уже успела отвыкнуть.
Дмитрий Сергеевич заехал без водителя.
Вы сегодня
Что?
Сияете.
Она рассмеялась, понастоящему, впервые за долгое время.
В зале гудел разговор, лилось шампанское. Людмила остановилась у картины Коровина, делая вид, что рассматривает её, лишь переводя дух.
Людмила?..
Она обернулась.
Перед ней стоял Игорь, постаревший, седой, под глазами мешки, в руке бокал, рука слегка дрожала. Рядом молодая женщина, худенькая, с недовольным лицом, висевшая на его локте, как на вешалке.
Игорёк, пойдем, скучно сказала она.
Погоди, Лиза.
Он посмотрел на Людмилу, не узнавая.
Ты? Это ты?
Здравствуйте, Игорь.
Ты как изменилась.
Время идёт.
Лиза дернула его за рукав.
Кто это?
Это бывшая жена.
Лиза бросила быстрый женский взгляд от туфель до серёжек, лицо чуть вытянулось.
Очень приятно. Я пойду к бару.
И ушла, цокая каблуками.
Остались вдвоём, посреди зала, в толпе, но вдвоём.
Ты здесь какими судьбами?
Работаю. Я реставратор. Тут клиенты.
Реставратор? он замигал. Серьёзно?
Серьёзно.
Люда он подошёл ближе, от него пахло коньяком. Я должен сказать. Я был идиотом.
Она молчала.
Эта Лиза кошмар. Пустая. Не умеет даже яичницу пожарить. Всё время клубы, курорты, рестораны. Я устал, Люда.
Представляю.
Я развожусь. Уже подал. Он схватил её за руку. Давай попробуем снова. Ты же меня любила. Всегда любила.
Людмила посмотрела на его пальцы чужие, когдато самые родные, теперь просто чужие.
Мягко отняла руку.
Игорь. Ты помнишь, что сказал мне на прощание?
Он нахмурил лоб.
Ты сказал наслаждайся свободой.
Люда, я не хотел
Подожди. Я хочу тебя поблагодарить, без иронии.
Он смотрел, не понимая.
Ты действительно подарил мне свободу. Я долго её не могла открыть как подарок, боишься распаковать. А потом открыла. Внутри оказалась я сама, та, кого закопала восемнадцать лет назад.
Люда
Так что спасибо. И нет. Я не вернусь.
Но почему? У меня квартира, деньги, я обеспечу
Игорь. Я себя уже обеспечиваю. Давно.
В этот момент подошёл Дмитрий Сергеевич, спокойный, негромкий, с двумя бокалами.
Людмила, вы готовы? Коллекционер из Петербурга ждёт знакомства.
Да, Дмитрий Сергеевич. Конечно.
Он протянул руку, она её приняла.
Игорь стоял и смотрел вслед, на её спину, на то, как уважительно склоняется к ней этот человек в дорогом костюме.
У бара Лиза чтото бормотала, но он не слышал.
Людмила у двери на миг обернулась и помахала, как знакомому, с которым давно расстались без обид.
Коллекционер оказался седым грузным мужчиной с детскими голубыми глазами Борисом Наумовичем. Он старомодно поцеловал руку, склонясь, говорил «сударыня» без иронии.
Дмитрий Сергеевич рассказывал о вас чудеса. Я не верил. Теперь вижу не врал.
Вы ещё не видели моих работ.
Видел. Три месяца назад. «Богоматерь Умиление», XVIII век. Помните?
Людмила вспомнила, полгода ушло на неё.
Это вы её купили?
Я. И хочу ещё. У меня есть деликатный заказ. Можем обсудить?
Они подошли к окну. Дмитрий Сергеевич остался у колонны, ненавязчиво, но рядом. Людмила чувствовала его спину, от этого было странно тепло.
Краем глаза видела: Игорь всё ещё у картины Коровина, один. Лиза ушла, видимо, со скандалом. Он смотрел в её сторону, но Людмила уже не оборачивалась.
У меня икона, тихо сказал Борис Наумович. Новгородская, XVI век. Проблема в том, что её история непрозрачна.
Краденая?
Нет. Вывезена в двадцатые, потом в Париж, НьюЙорк. Два года назад я купил её на аукционе легально, но хочу вернуть домой в оригинальном виде. В XIX веке её сильно переписали, под записями, я уверен, там лежит шедевр.
Зачем вам это?
Борис задумался.
Моя бабушка была из Новгорода. В 1924м уехала, её отецсвященник был расстрелян в 1937м. Я ищу эту икону сорок лет. И вот нашёл.
У Людмилы защипало в глазах.
Я возьмусь.
Работа над новгородской иконой должна была начаться через месяц, после согласований. А пока жизнь шла своим чередом.
В понедельник утром Людмила пришла в мастерскую и нашла под дверью конверт без марки, записку неряшливым почерком:
«Люда, надо поговорить. Не по телефону. Буду в среду в семь у твоей мастерской, в кафе на углу. Если не придёшь пойму. Но прошу. И.»
Она долго сидела, глядя на бумагу, сжималаразжимала её.
Среда в семь пришла.
Игорь ждал за угловым столиком, перед ним чашка чая, нетронутая. Встал, когда она подошла, неловко.
Спасибо, что пришла.
У меня двадцать минут.
Я быстро. Он сжёг чашку в ладони. Люда, без Лизы, без публики Я не то сказал тогда в галерее. Точнее, не так.
Как надо?
Он поднял глаза. В них блеснул настоящий страх, тот самый, когда понимаешь, что сделал непоправимое.
Я накосячил так,И, отпуская кольцо в тёмный ящик, она наконец ощутила, как тяжесть прошлых лет растворяется в тихом шёпоте ветра, унося её к новой, светлой главе.
