Теперь он ест в благотворительной столовой, которую я финансирую. А тогда он смеялся: «Твои котлеты даже собака жрать не будет» — и швырнул тарелку в мусор. Звон фарфора о пластик заставил меня вздрогнуть. Он кивнул на пса, который демонстративно отвернул морду от протянутого куска.
Артём вытер руки дорогим кухонным полотенцем, которое я специально купила в тон новой мебели. Он всегда был одержим деталями, когда дело касалось его образа.
«Света, я же говорил. Никакой домашней еды, когда я жду деловых партнёров. Это выглядит бедно». Он выплюнул это слово, будто оно оставляло гнилостный привкус.
Я смотрела на его безупречно выглаженную рубашку, на дорогие часы, которые он не снимал даже дома. И впервые за годы не почувствовала ни злости, ни желания оправдываться. Только холод. Пронизывающий, ледяной холод.
«Они приедут через час, — продолжил он, не заметив моего состояния. — Закажи стейки из „Золотых ворот“ и салат с морепродуктами. И займись собой. Надень синее платье». Он скользнул по мне взглядом. «И заколи волосы. Эта свежесть делает тебя дешёвой».
Я молча кивнула. Просто механическое движение. Пока он по телефону отдавал распоряжения помощнику, я медленно собирала осколки. Каждый был острым, как его слова. Я не пыталась возражать. Зачем? Все мои попытки стать для него лучше заканчивались одинаково — унижением. Мои курсы сомелье он высмеивал как «хобби для скучающих домохозяек». Мои попытки заниматься декором называл безвкусицей. Моя еда, в которую я вкладывала не только силы, но и последнюю надежду на тепло, летела в мусор.
«Да, и купи хорошего вина, — говорил он в трубку. — Но не того, которое Света пробовала на своих курсах. Настоящего».
Я встала, выбросила осколки и посмотрела на своё отражение в тёмной духовке. Измученная женщина с потухшим взглядом. Женщина, которая слишком долго пыталась быть удобным предметом мебели.
Я пошла в спальню. Но не за синим платьем. Открыла шкаф и достала дорожный чемодан.
Он позвонил через два часа, когда я уже устроилась в дешёвом отеле на окраине Киева. Я специально не поехала к подругам, чтобы он не нашёл меня сразу.
«Где ты?» — Его голос был спокойным, но под этим спокойствием пряталась угроза. Так хирург разглядывает опухоль перед тем, как вырезать её. «Гости приехали, а хозяйки нет. Невежливо».
«Я не приду, Артём».
«Что значит не придёшь? Ты надулась из-за котлет? Света, не веди себя как ребёнок. Возвращайся».
Он не просил. Он приказывал. Твёрдо уверенный, что его слово — закон.
«Я подаю на развод».
Тишина. На фоне слышались тихая музыка и звон бокалов. Его вечер продолжался.
«Понятно. Решила характер показать. Хорошо. Играй в независимость. Посмотрим, сколько выдержишь. Три дня?»
Он повесил трубку. Он не поверил. Для него я была вещью, которая ненадолго вышла из строя.
Через неделю мы встретились в его офисе. Он сидел во главе длинного стола, рядом с ним — гладко выбритый адвокат с лицом покерного игрока. Я пришла одна. Намеренно.
«Ну что, набегалась?» — Артём улыбнулся своей привычной снисходительной улыбкой. «Я готов тебя простить. Если ты, конечно, извинишься».
Я молча положила на стол документы на развод. Улыбка исчезла. Он кивнул адвокату.
«Мой доверитель, — начал тот мягким голосом, — готов пойти навстречу. Учитывая ваше нестабильное эмоциональное состояние и отсутствие дохода». Он пододвинул мне папку. «Артём Орлов оставляет вам вашу машину. И готов выплачивать содержание в течение шести месяцев. Более чем щедрая сумма. В гривнах. На это вы сможете снять скромное жильё и найти работу».
«Квартира, разумеется, остаётся Артёму. Она куплена до брака. Бизнес принадлежит ему. Совместного имущества нет. Вы ведь не работали».
«Я вела домашнее хозяйство, — тихо, но твёрдо сказала я. — Я создавала дом, в который он возвращался. Я устраивала его приёмы, которые помогали ему заключать сделки».
Артём фыркнул.
«Дом? Приёмы? Света, не смеши меня. Любая домохозяйка справилась бы лучше и дешевле. Ты была просто симпатичным дополнением. Которое, кстати, в последнее время сильно сдало».
Он хотел уязвить. И у него получилось. Но не так, как он ожидал. Вместо слёз во мне закипала злость.
«Я это не подпишу». Я отодвинула папку.
«Ты не понимаешь, — вмешался Артём, подавшись вперёд. Его глаза сузились. — Это не предложение».
Это был ультиматум. Либо ты берёшь, что дают, и тихо уходишь, либо не получаешь ничего. «У меня лучшие адвокаты. Они докажут, что ты жила за мой счёт. Как нахлебница». Он смаковал это слово. «Без меня ты ничто. Ноль. Даже котлеты нормально пожарить не можешь. Как ты собираешься тягаться со мной в суде?»
Я посмотрела на него. И впервые за годы — не глазами жены, а глазами чужого человека. Я увидела не сильного мужчину, а испуганного самовлюблённого мальчишку, который в панике боится потерять контроль.
«Увидимся в суде, Артём. И да, я приду не одна».
Я встала и вышла, чувствуя спиной его жгучий, полный ненависти взгляд. Дверь закрылась за мной и отрезала прошлое. Я знала: он не смирится. Он попытается уничтожить меня. Но впервые в жизни я была готова.
Суд был коротким и унизительным. Адвокаты Артёма выставляли меня инфантильной нахлебницей, которая после ссоры из-за «неудачного ужина» решила мстить. Моя адвокатесса — пожилая, спокойная женщина — не спорила. Она просто представила доказательства: чеки, банковские выписки, квитанции. Те самые чеки на продукты для «неподобающих» ужинов, счета за чистку его костюмов перед важными встречами, билеты на мероприятия, где он заводил нужные знакомства и которые оплачивала я.
Это была кропотливая, будничная работа. Не чтобы доказать мой вклад в бизнес. Только одно: я не нахлебница. Я.
